Осторожно, двери открываются

Внутри хрупкого тельца сорвался занавес и полетел вниз. Скрыть слёзы невозможно. Стыдно то как. Она поднимала голову, с обильным потоком слёз смотрела в зелёные глаза. Давила улыбку. Юра же поверит, что всё хорошо. Он ведь должен.

– Ты был когда-нибудь здесь? Или ходил на балет? Или, может, посещал другой зал? Расскажи мне, как тебе здесь?

Юра опустился на корточки рядом с ней, ощущая запах дыма. Таня часто облизывает красные, припухшие губы и отворачивается, чтобы ветер остудил эмоции. Её пальцы дрожали, когда снова и снова притягивала сигарету, чтобы затянуться. Но эта неуправляемая паника ничего не позволяла.

Парень положил свою руку поверх её руки.

– Я видел как ты танцуешь. Это единственный балет, который я смотрел в своей жизни. "Щелкунчик" Петра Ильича Чайковского, акт второй, танец Феи Драже, конкурс юных танцоров, Польша, 2009 год. И сейчас я был здесь, в Большом театре, впервые. Никогда не понимал и не хотел понять, что такое классика и эти нудные танцы. Сейчас мне нравится это. Музыка, движения, ты… – глотнув воздуха, парень приподнялся, потянувшись повернуть лицо балерины к себе за подбородок. Он хотел заглушить в ней все страдания. Губами. По щеке. Но остановился. Ещё не до конца сгоревший бычок Таня сжала в кулаке. Глушила нервное, – то, что ты сделала сейчас достойно. Позволила то, чего хотела. Взяла и перешагнула через боль. Ты взяла и попала домой. Знаешь, что такое предать мечту? Это перестать думать о ней, перестать видеть её. Не бывать там, где эта мечта. Вот что это такое. Ты не должна останавливаться.

Лицо на расстоянии десяти сантиметров снова отворачивается прочь. От нежности. Не надо ничего говорить. Эти буквы не избавят от боли. Всё так же стыдно.

– Посмотри на меня, – произнёс Юра, потянувшись к мокрой от слёз девичьей щеке, – ты всё ещё балерина. Посмотри на меня.

Таня попыталась сделать вдох. Снова всхлип. И тяжёлый взгляд в зелёные глаза.

– Тебе нужно продолжать думать о балете. Говорить о нём. И вспоминать прошлое. Как ты танцевала. Без этого ты не можешь пойти дальше, в будущее. Не запрещай себе. Помнить о лучших моментах своей жизни. И мечтать разрешай. Каждый день.

Сломленная, но гордая Таня повернула голову в сторону здания, где проходили репетиции кордебалета. Прямо сейчас. И воздух вокруг сгущается, превращаясь в ядовитый газ.

Когда она, танцовщица академии Вагановой, вспоминает моменты счастья, кто-то в реальности сбивает её на дороге. Этот кто-то делает это во сне, в состоянии сознания и счастья. А вот ещё, трубка телефона постоянно молчит. Постоянно холодно спать одной в большой кровати. Обед готовит на двоих, а он портится, его неделями никто не ест. Боль сменяет боль. Одна другую. И так семь раз в неделю. Мечта, танцы?

– О какой мечте можно говорить, если ты живёшь с человеком, для которого ты обязанность? – резко Таня развернулась и кивнула на второй этаж театра, – вот там сейчас Лёша репетирует. День и ночь не появляется дома. Постоянно пропускает репетиции, не помнит как зовут его хореографа. И для всех он золото. А я просто при нём. Да просто никто и никак, – не успокоить рыдания, а лишь направить этот сдавленный голос в быстрые слова и в дым сигаретный, который по-прежнему дрожащими руками трудно удержать, – Лёша мог тысячу раз пригласить, просто пригласить меня на балет. В любой театр, на любой фильм, в ресторан. Но ему это не надо. Это удобно, знаешь ли, когда девушка в инвалидном кресле и никуда не может выйти. Она приготовит еду, постирает балетную одежду, заштопает что надо. Она выслушает всё, что связанно с балетом. Лишнего слова не скажет. Ему хорошо так. Удобно. Я же буду сидеть и смотреть как он танцует дома свою партию. Оценивать его. Хвалить. Восторгаться. Ведь кто если не я, любимая женщина? И больно не потому, что я больше не могу танцевать и ходить, а потому что так и не научилась жить по-новому. Я не научилась быть кем-то для кого-то. Хотя бы… Для себя.