Чернобыль. Страницы жизни и любви

– Наташа, сделай что‑нибудь, мне больно.

Я была в растерянности: что я могла сделать, чтобы облегчить его страдания? Мы пошли с ним гулять в три часа ночи, но ему было тяжело, как лежать, так и идти. Нет спасения – одна лишь боль, сильная, невыносимая, всепоглощающая боль. Я разговаривала с ним, целовала, держала его за руку.

– Пойдем, пойдем домой. Давай попробуем промыть все внутри: попей воды и постарайся, чтобы тебя вырвало…

Сделав все процедуры, он заснул. А я молилась Богу, чтобы он мне помог. Я радовалась, что Сережа уснул, я боялась пошевелиться, я берегла его сон. Сон, который так тяжело достался…

Утром опять дорога. И он за рулем. Это чувство, которое я испытывала во время дороги, очень мне дорого. Я наслаждалась, глядя на него. Какой у меня замечательный муж, как приятно быть всей семьей в машине, как в маленьком домике. И ехать. Мне хотелось кричать и плакать от счастья, когда детки спали на заднем сиденье, а собака гордо восседала впереди. Это моя семья, и я чувствовала себя самой счастливой женщиной.

Мы остановились заправиться, решили перекусить.… Как приятно ощущать себя женщиной, которая едет с любимым человеком и детьми. И эта маленькая остановка дает тебе возможность ухаживать за ними, у тебя все под рукой: и бутерброды, и бульон, и как все это восхитительно вкусно. Ему хорошо, потому что ты рядом, и ты это чувствуешь. Мне нравилось его кормить, когда мы не останавливались, что‑то было в этом особенное. Может быть, в этом и заключается высшее блаженство – быть вместе с любимым человеком и получать удовольствие от всего, что вас объединяет.

Мы ехали быстро. Сергей не заметил сотрудников ГАИ, которые нас останавливали, их автобус стоял на другой стороне дороги. На КПП нас остановили. Сергей взял документы, ушел, вдруг бежит обратно:

– Наташка, пошли, меня обвиняют в том, что я не только нарушил правила, но и не подчинился ГАИ. Говорят, что дело штрафом не обойдется, чего‑то про статью несут. Я им сказал, что ты у меня адвокат. Пошли, ты им все скажешь.

Я видела, как он в меня верит. Идти туда не было смысла, я это знала, но он‑то верил, что я и эту ситуацию разрешу. И я пошла. Разговаривали грубо, ничего не доказать. Человек, у которого в руках власть, уперся. Один из гаишников вышел, я тоже вышла вслед за ним:

– Послушай, прекратите все это.… Понимаешь, у него рак четвертой стадии, ему неизвестно, сколько осталось, он после операции. Я его к матери, к друзьям везу. Он не знает. Помоги, оштрафуйте его и отпустите. Я очень прошу, не надо его нервировать

Он попросил меня пройти в машину:

– Я все понял.

Через некоторое время пришел Сережа:

– Ну вот, все хорошо, документы отдали, протокол уничтожили. Знаешь, самое главное, что все хорошо, а деньги – ерунда, ты же знаешь. Тем более, что дорожные издержки мы предусмотрели.

И опять нам было очень хорошо, мы смеялись.

Домой мы приехали вечером. Сережа очень устал, дети тоже. Мама переживала, но держалась – она умная и сильная женщина. Поговорить нам с ней наедине удавалось нечасто. Сереже было все хуже, уколы не помогали. Он обзвонил друзей. Мы встречались, общались; когда мне удавалось оставаться с ними наедине, я рассказывала его друзьям правду. И они, зная ее, тоже верили, что все будет хорошо. Ему же они говорили: «Все будет нормально, восстановишься». Они тоже верили в меня. Спасибо вам за вашу веру и за вашу поддержку.