Смещение

В конце июля было жарче, чем в июне, когда Марк улетал на гастроли. Естественно, сказал он себе, раскладывая по ящикам, развешивая на вешалках и выбрасывая в корзину с грязным бельем многочисленные рубашки, майки, джинсы — всю одежду, которую возил с собой и надел, скорее всего, только раз, а что-то ни разу. Естественно, подумал он, лето жаркое всегда — во всяком случае, там, где он жил в юности и в зрелые годы. А сейчас он почувствовал себя старым, хотя какая это старость — семьдесят будет только в будущем году. Семьдесят! Рэй Коннифф ушел в восемьдесят шесть, Азнавур — в девяносто четыре, Грэм Джексон и сейчас поет — в свои восемьдесят два. Марк чувствовал себя лучше, чем в пятьдесят, — просто потому, что за прошедшие двадцать лет появились атродин, мескотам и множество других препаратов.

Марк бросил в корзину последнюю рубашку и заставил себя думать о другом. Было о чем — всегда было о чем подумать, чтобы не вспоминать, как он отвозил Луизу в больницу.

Стоп. Так что там в этих формулах? Заехать к Кодинари завтра с утра или попросить адвоката приехать сюда, на Джеральд-стрит?

Пожалуй…

— Офис доктора Кодинари, — сказал он в телефон и услышал в ответ пьеску собственного сочинения, написанную в двадцать три года, легкую и приятную на слух. «Сегодня день особый, сегодня мы вдвоем…» Вдвоем, да. С Кэтти. Луизу он тогда еще не знал, а с Кэтти было… хм… тогда он считал, что было хорошо, как потом с Маргарет, но все происходило до Луизы и того случая на репетиции, когда он забыл слова во втором куплете, и девушка, стоявшая у сцены (как она попала в зал?), подсказала ему…

— Добрый вечер, Марк, — произнес обволакивающий голос адвоката. — Я ждал вашего звонка.

— Добрый день, Дик. — Марк не хотел, чтобы в голосе чувствовалась усталость. Голос звучал бодро — во всяком случае, Марку так казалось — точнее хотелось, чтобы было именно так.

— Вы в порядке? — спросил Кодинари, и Марк понял, что скрывай-не скрывай, а все равно… И нечего играть.

— Да… — протянул он. — Если не считать, что я одновременно хочу спать и проснуться. И еще…

Он не хотел говорить, само сказалось:

— Наверно, это была моя последняя гастроль, Дик. То есть не наверно, а точно — последняя.

— Марк, вы это говорите в четвертый раз — вам назвать даты? — Голос у адвоката стал сухим, как марсианский реголит. — Отдохните, смена часовых поясов, конечно, штука тяжелая в вашем возрасте, но… Господи! — неожиданно воскликнул он. — Какие ваши годы? О чем вы?

— Поговорим об этом потом, — с готовностью согласился Марк. — Я бы хотел взглянуть на бумаги. Там действительно нет ни одного слова, только формулы?

— Есть, — хмыкнул Кодинари. — Но они так скрыты в лесу математических значков, что углядеть их с первого раза невозможно. Правда, это не те слова, каких вы ждали.