Длинные версты [litres]

Евгений пару секунд переваривал сказанное. И было видно, что человека отпускает. Во всяком случае, из взгляда ушло унылое недоумение, а сам поручик уже гораздо более бодрым тоном спросил:

– А у вас что – большой опыт поведения в этих самых ситуациях? Просто вы настолько уверенно говорите, будто каждый день, стоя с противником лицом к лицу, выдаете себя за другого…

Ухмыльнувшись, я ответил:

– Евгений, вот ты наверняка уже пообщался с Михайловским. Дорога до Дьяково была длинная, и я уверен, что взводный поделился с тобой не только личными и семейными новостями. Меня вы тоже в беседе зацепили. Значит, ты должен быть в курсе о потере памяти. Ну а теперь включи мозги и подумай – перед тобой опытный подпольщик. Как считаешь – общаясь с жандармами, полицией и прочими представителями репрессивного аппарата, как я себя чувствовал? Да, я этого не помню, но инстинкты… – я поднял палец, – инстинкты и навыки остались. Наверное, поэтому голову сильными опасениями не забиваю. Так что – выше нос, боец! Прорвемся! Наглость, она города берет!

Берг фыркнул:

– Кажется, в первоисточнике говорилось про смелость?

– А что есть смелость без здоровой доли наглости? Так – просто готовность к самопожертвованию. Но вот вместе с наглостью…

Поручик задумчиво почесал щеку и, как-то отойдя от темы, неуверенно сказал:

– Знаете, Чур, честно говоря, вы как-то совершенно не походите на революционера. Ни манерой поведения, ни словами, ни поступками…

Я удивился:

– А ты что, их так много видел, чтобы сравнивать?

Собеседник посуровел:

– Достаточно, чтобы понять, что тот же Тучнов был бы ими повешен. Что они вряд ли будут знать такие слова, как «критическая ситуация». И попавшихся в руки «офицериков» они бы сразу пустили в расход, а не приняли в свой отряд. Да и вообще…

Отмахнувшись, я лишь хмыкнул:

– Это ты, небось, местечковых революционеров наблюдал. Там же совсем разные люди встречаются. И пролетарии от сохи, которых все достало и у которых свое представление о справедливости. И авантюристы, чувствующие себя сейчас как рыба в воде. Да и просто дорвавшиеся до власти бывшие мелкие служащие, умеющие красиво говорить. Вот последние самые страшные, потому что идей у них море, а удержу они не ведают. Себя при этом считают пупом земли, поэтому любое слово поперек затыкают пулей.

Тут я вовсе не врал. Наибольшие зверства творили как раз не «лапотники» или заводчане, а вот такие серые мышки, в прошлой жизни ничем особо не выдающиеся. Работающие клерками или приказчиками за небольшую копеечку и живущие в основном на деньги родителей. Им совершенно не нравилась окружающая действительность, но, честно говоря, вовсе не из-за угнетенного народа. Плевать они на него хотели. Мышек сильно задевало, что им, столь ярким и самобытным, для того, чтобы хоть чего-то добиться, приходилось пахать на обрыдлой работе. А ведь они видели тех, кому все жизненные блага доставались без всяких усилий. Разные там купцы, спесивая аристократия и даже владелец лавки или начальник конторского стола, в которой вынуждена была прозябать «яркая» личность. Виноват во всем, разумеется, был прогнивший царский режим. Поэтому в частых тесных междусобойчиках они все являлись ярыми карбонариями, а наиболее смелые имели даже приводы в полицию (откуда после больших хлопот их извлекали родственники).