Рокси

— Сядь, Рокси.

— У тебя слишком неудобные стулья. Я лучше постою.

— Как пожелаешь.

Он вперяется мне в глаза, пытаясь запугать молчанием. Зря тратит время.

Наконец, он говорит:

— Ты уделяешь слишком много внимания одной мишени. Его имя… — Он открывает гроссбух, чтобы свериться. — Айзек Рейми.

Я не реагирую.

— Ты отлично знаешь, как, впрочем, и я, что сужать круг внимания контрпродуктивно. Сеть следует разбрасывать как можно шире.

— Не согласна. Я использую этого человека, чтобы отточить свои методы.

— Зачем? Твои методы прекрасно работали и до него.

— Времена меняются, — возражаю я. — И если мы не будем меняться вместе с ними, мы потеряем популярность. Станем вчерашней новостью.

Хиро отметает мои аргументы:

— Да-да, сноской в более значительном повествовании, я это уже слышал. В этом аргументе есть доля истины, но ты лукавишь, пользуясь им. Не вижу искренности.

— С этим ничего не поделаешь, — парирую я. — Разве я когда-нибудь отличалась искренностью?

Он игнорирует мою логику.

— Рокси, ты можешь лгать и притворяться перед своими мишенями, но не оскорбляй меня, обращаясь со мной, как с одной из них.

Я сдаюсь. Опускаю плечи. И рассказываю Хиро правду, хотя ненавижу каждое ее слово:

— Можешь не беспокоиться. Айзек Рейми больше не наша забота.

Хиро выказывает легкое удивление, которое перерастает в такую же легкую ухмылку.

— Он выбросил тебя за дверь?

— Он сам выбросил себя за дверь.

— Ну ты хотя бы подставила ему подножку на прощанье?

Я не отвечаю. Жду, когда он меня отпустит.

— Если он не ушел слишком далеко, пожалуй, пошлю за ним Вика, — говорит Хиро. — Или Финеаса.

При мысли о Финеасе, его костлявых, безжизненных пальцах, касающихся Айзека, меня тошнит, но я этого не показываю, потому что знаю: Хиро сказал это только для того, чтобы увидеть мою реакцию.

— Делай что хочешь, — отчеканиваю я. — У меня есть дела поинтереснее этого парня. Обещаю завтра привести к тебе что-нибудь повыше качеством.

Хиро приподнимает брови:

— Что такое завтра, как не возможности, упущенные сегодня?

Он взмахивает рукой, отпуская меня, и я ухожу, стараясь не показать, до чего мне хочется убраться отсюда как можно скорее.

АЙЗЕК

Время при ломке течет по-другому. Айзек знал, что так будет, но истинные масштабы не мог и вообразить. Часы тянутся не как дни — они ощущаются как совершенно иная мера времени. Оно течет в разных направлениях, будто листок, плывущий вниз по реке и увлекаемый течениями и водоворотами. Бывают моменты, когда юноша вырывается из своего сумеречного сна, и тогда ему мерещится — вернее, он уверен, — что время сделало петлю. Он осознает, что к нему заходила мама, но не тогда, когда это случается, а позже. Она забрала ведро и вернула чистое. Поменяла полотенце. Он помнит давление в ухе. Сколько раз мама померила ему температуру? Она не позвонила в национальную гвардию и не сунула его в ванну с холодной водой, значит, температура не подскочила до запредельных высот, просто держится на одном уровне. Не сболтнул ли он лишнего в бреду? Чего-то такого, что встревожило бы ее еще больше?