Корсары султана. Священная война, религия, пиратство и рабство в османском Средиземноморье, 1500-1700 гг. [litres]

Безусловно, мы можем обвинить и Сосу в том, что он просто обманывает читателей-христиан, не особо отличаясь от Сандоваля с его стереотипами; ведь созерцать события и освещать их достоверно и объективно – разные вещи. Пускай. Но как пренебречь свидетельством мюхтэди Хуана Ролдегаса, в 1622 году попавшего в плен к инквизиции на Канарских островах? Ренегат рассказывает, что еще перед тем, как подплыть к острову, он захватил один из голландских кораблей, но был вынужден оставить его из-за перемирия между Алжиром и Нидерландами. Судно пират отпустил – но разве он не прихватил оттуда парня, чтобы обратить его в bardaje, мужчину-наложницу?[943] Ролдегасу пришлось объяснять свое вероотступничество, чтобы спасти себе жизнь и отделаться легким наказанием; так беда пришла к пирату, едва проявился его гомосексуализм. Такой поворот событий лучше всего подтверждает: перед нами не вымысел и не манипуляция.

Возможно, мы воздержались бы от конкретных выводов, располагая лишь упомянутыми документами. Но и сами османы откровенно рассказывали о гомосексуальных отношениях среди корсаров. К примеру, от современников Улуджа Хасана нам известно о его непрестанном влечении к мальчикам[944], и не только венецианские[945], но и те же османские источники утверждают, что он рассорился со своим бывшим покровителем, капудан-ы дерья Улуджем Али, из-за какого-то педераста. «История» Селяники – одно из важнейших свидетельств эпохи – излагает, как Улудж Али у своего бывшего раба Хасана, или же, по выражению летописца, «у своего Хасана-паши отобрал любимого мальчика Али, которого тот сделал евнухом и назначил на корабль с фонарями, выделив жалованье в сто акче в день, и не было у того ни забот, ни хлопот». Хасан нажалуется на Улуджа Али султану, сказав, что «безбожный деспот непослушание себе взял за халяль» (ислам. разрешенное шариатом). Мурад III настолько прогневается на капитана, что решит его казнить. Улуджу Али придется приклонять к себе сердце султана, убеждая повелителя, что упомянутый мальчик служил казначеем у его бывшего помощника Хасана, а тот похитил золото, и он, Улудж, лишь намеревался разузнать, куда паша спрятал украденное. Вот так Улуджу Али удалось спасти свою голову, хорошо «зная пристрастие достославного падишаха к имуществу». Затем дефтердар[946] Ибрагим-эфенди достанет из-под печи в хамаме золото, которое сразу же передадут в сокровищницу Эндеруна, принадлежавшую не государству, а лично султану[947].

Опять-таки, в конце XVI века еще один очевидец, Мустафа Али, советует Улуджу наказывать «презренных левендов» за то, что они причиняют вред народу, разбойничая в Эгейском море, и жалуется на то, как они, «подобно Лотовому племени, пользуются» безусыми юнцами[948]. Поскольку карать здесь должен Улудж Али, ясно, что слова Мустафы скорее относятся к разбойникам-левендам, мелким пиратам, а не корсарам. Но как их отличить? В мире, где вчерашний негодяй становился визирем и между законностью и беззаконием не пролегало границ, сомнительно, чтобы среди корсаров нашлись те, кто не уходил бы в пираты, как и наоборот.