Против течения. Десять лет в КГБ

Следующая попытка найти меня была более драматического свойства, и мне просто повезло, что и она провалилась. Но я не сомневаюсь, что КГБ изобретет что-нибудь еще. Они намерены убить меня — я это знаю. Но я не часто думаю о смерти. Однако американцы часто спрашивает меня об этом.

„Что вы чувствуете, мистер Левченко, зная, что вас приговорили к смертной казни?”

Когда я предлагаю своим слушателям задавать вопросы, прежде всего, как правило, мне задают именно этот вопрос. Мне приходится слышать его так часто, что порой он приводит меня в негодование. Как-то недавно я пожаловался на это одной своей приятельнице.

— Иногда, — сказал я, — мне кажется, что кое-кто из этих людей был бы не против испытать легкий ужас при виде того, как неожиданно появившийся агент КГБ убивает меня на их глазах.

— Ты абсолютно неправ, Стан. Они спрашивают тебя об этом не из кровожадности. Ты что, не понимаешь, что для них ты — смелый человек, рискующий своей жизнью. И помни: ты слышал этот вопрос тысячу раз, но тот, кто задает его тебе, спрашивает впервые.

Она права, конечно. Мои слушатели и в самом деле вроде как стремятся выявить внешние признаки сходства между мною и ими, и потому я стараюсь всячески демонстрировать им, что я такой же, как они. На вопрос, обычный ли я человек, я отвечаю: конечно?

После того, как была отменена система прямой телефонной связи с СССР и я уже не мог дозвониться Наталье и сыну, я нашел личный канал для доставки им моих писем. В конце 1983 года КГБ был уже близок к тому, чтобы нащупать этот канал. В последних двух письмах Наталья призывала меня „прекратить выступать перед публикой” и ничего не писать о советской системе, поскольку „такие действия только вредят ей и сыну”. Подобные фразы были абсолютно ей не свойственны. А кроме того, Наталья могла только от КГБ узнать о моих выступлениях и о публикации моих статей. Мой прошлый опыт в такого рода делах не оставлял сомнений насчет того, что КГБ продиктовал ей слова этих писем. Я понял, что надо тут же прекратить эту переписку — не только в надежде, что тогда КГБ оставит Наталью и Александра в покое, но и потому, что, выследив маршрут писем Натальи, КГБ постарается обнаружить, где я скрываюсь.

Советская охранка со всех сторон обложила Наталью. У нее конфисковали практически все накопленное нами за долгие годы. Они заставили ее подписываться под глубоко чуждыми ей словами. Иные из ее писем они подправляли своей рукой. Я смирился с тем фактом, что в этой жизни уже никогда не увижу Наталью. Советские власти никогда не разрешат ей выехать за границу. Когда я еще несколько раз пытался что-то сделать ради ее выезда, мне было сказано, что она „отказалась от намерения эмигрировать из СССР”.