Операция "Драконьи яйца"

Левек сразу представил посеревшее лицо матушки и вытянувшееся магистра Моравица, и его досадливое «Вот паршивец!». Парню стало до того жутко и горько, что на миг мелькнула малодушная мысль, может, бес с ними, с такими руками? Может, и не колдовство это вовсе, а просто от усталости и от страха?

Точно. От усталости… А от страха ещё и не такое бывает, он слышал однажды, как Славчик Кусь натурально пнём оборотился, как медведя увидел. Вот и с ним сейчас то же…

Но увидев, как кожа на предплечьях покрывается крупной, бугристой чешуёй, отпрянул от Дарички и приказал строго: — Убей! Замахнись посильнее только, чтоб наверняка. Сюда вот бей, — он показал страшным сморщенным пальцем место, чтоб миновать ребро, — Или просто по горлу, чтоб наверняка. — На фразу: — Или в глаз со всей силы, — Левеку не хватило голоса и смелости, и он её просто прошептал.

Даричка размахнулась и залепила ему по уху так, что сама вскрикнула.

— Это кровь наша, балда! Колдуй давай! За хворостину возьмусь!

Хворостиной было страшно. Страшнее, чем бездновы псы и чешуястые руки…

…Левек помнил из произошедшего мало. Как вырос враз и смотрел на чужаков сверху вниз, их хорошо было видно, как днём.

Помнил, что сначала ему сильно мешал толстый хвост — всё норовил опрокинуть его на бок. А остановить его он не мог — так и болтался туда-сюда, как у зверя бесноватого.

А Левека наёмники бесили, да. И копьё с ним внезапно было согласно. Он это чувствовал. Знал как-то. И сгинувших в болоте тварных псов ему было не жаль. Даричку, маму и спаленный старый каштан у ворот было жальче… Помнил, как шёл напрямик по болоту, легко шагая на три шага за раз, как нёс на руках Дару. Как они наткнулись на ещё один пёсий отряд, и как он от них, кажется, ничего не оставил. Или это было копьё? Помнить этого он не хотел. Верно, поэтому и не помнил.

Он не помнил, и как оборотился в привычного, не слишком ловкого себя, только понял, что держит Дару за руку, а она стискивает зубы, что аж хруст их слышно, и упорно тащит его вперёд за собой, к дому тревожного звонаря.

Там мама. Левек помнил. Поэтому упорно шёл, хоть уже ног не чувствовал от усталости.

От голода живот парня громко рычал, и в голове была такая каша, что приниматься этой кашей соображать было смерти подобно. Он и не соображал. Просто упал на неожиданно оказавшуюся перед ним лавку. И заснул. Слабо слыша сквозь сон голос их звонаря, и чувствуя ласковые мамины руки.

«Нет больше перевала. Обвалом завалило. Отец гонца прислал. Передохнём хоть. Зиму-то точно.»

Часть 37