Праздник последнего помола

Неудержимый людской поток вынес Гордея за проволоку — за границу глумления и неминуемой смерти. Со всех сторон вопли, красные султаны пламени, а на него такое нашло — ну, словно он рад этому. Идет размеренным шагом, не суетится, не спешит. А душой так и рвется к родному дому: готов сквозь адские муки пройти, ползком ползти, лишь бы добраться. Накинул на плечи одежду, мало-помалу переулками да почти нехожеными тропинками выбрался за местечко. Открылся перед Гордеем простор, пахнуло запахами сырого леса или речки, потянуло дымом — вроде где-то топят…

Взошло солнце, и тут уж Гордей точно определил, куда ему идти, какого ориентира придерживаться. Упал он перед солнцем на колени, смотрит на него безмолвно, смотрит, как на родное дитя, как на самое дивное в свете диво. Шепчет какую-то молитву, глаз не сводит с востока — там воля, там свои…

Несколько ночей Гордей спал не за проволокой, а в холодной росистой траве, в стогах сена, в дупле, а однажды даже в часовне, стоявшей на краю поля. Питался чем придется: там овощ найдет, там фрукт, боярышник или потерянную кем-то брюкву. Встречались по пути маленькие полоски овса, ячменя, картофельные поля, на которых уже была выкопана картошка. Потом пошли обожженные солнцем камни, небольшие леса и перелески, овраги и ручьи. Гордей припадал к воде, пил и шел дальше, на восток, ближе к солнцу. В мыслях у него было одно: как бы попасть к словакам, о которых он слышал в шахте. Ведь словаки — свои люди, они его не выдадут, они восстали против немцев и никого уже не боятся. Их горы, обдуваемые ветром свободы, где-то совсем недалеко — ну, километров сто, ну, может, полтораста…

Шел седьмой день с тех пор, как Гордей вырвался за колючую проволоку. Он брел по заболоченному лесу, по какой-то трясине, по непролазной чащобе, где, наверно, никогда не ступала нога человека, куда не заходил зверь. Даже птиц не было слышно. Только он, Гордей, один-одинешенек, измученный, обросший бородой. Остановился прямо в болоте, достал из-за пазухи недоеденный кусок. Вспомнился ломоть хлеба, который он отдал тому странному солдату. И словно отдохнул, словно прибавилось сил — повеселел. Ощутил во всем теле юношескую легкость. Он до сих пор верил и не верил, что лагерь позади, что он, может быть, будет навсегда свободен, если ему хоть чуточку повезет.

Прошагал с полкилометра и неожиданно вышел на берег реки. Над ним — обрыв из громадных каменных глыб. Почему-то очень холодными, чужими показались Гордею эти камни. Заметил на другом берегу причудливый домик с остроконечной крышей, наподобие нашего куреня, но, как ни мечтал добраться до какого-нибудь жилья, невольно попятился в кусты. И долго кружил по болоту, прежде чем вновь отважился выйти к речке, чтобы попить, или сориентироваться, или хотя бы издали рассмотреть неожиданно возникшее строение. Упершись руками в каменные глыбы, наклонился над водой, однако не успел смочить губы, как услышал за собой, совсем близко: «Хальт!..»