Бандит

Впрочем, пока не схожу к лекарю, так ничего и не узнаю. С этой мыслью я развернулся на 180 градусов и зашагал в обратную сторону. Не прошел и десяти шагов, как увидел тоскующего у обочины сонного извозчика. Пробудил его гражданское сознание, и после десятиминутной торговли взобрался на кожаное сиденье коляски.

Сразу же попасть к лекарю мне не удалось. Возле дверей его кабинета стояли две кареты — без гербов, но вполне такие лакированные и большие, что-то вроде автомобилей «камри» в нашем мире. Если кареты с гербом, черные и при шести лошадях сойдут за «майбахи», то эти — что-то вроде бизнес-класса, фигуры меньшего масштаба, чем «гербастые». Но…у них имелись водилы и «кожаные затылки», которые абсолютно не были намерены пускать меня туда, где сейчас находятся их работодатели. Я мог бы повозмущаться, даже набуздать этим ожиревшим типам так, что потом будут зубы свои собирать по мостовой, но зачем? Мужики делают свою работу, и почему они должны за это огрести неприятности? Дело-то не в них. Да и засветка мне совершенно не нужна. Начнется шум, может прибежать стража, и…в общем, к черту такие разборки. Тем более если не совсем прав. Вот если бы я был уже внутри лекарской, очередь была моя, а они меня попытались оттолкнуть, тогда…понятно. А тут надо просто дождаться своей очереди и войти.

Ждать пришлось почти час — я сидел на придорожном камне, на котором было выбито полустертое название улицы, и наблюдал за входом в лекарню. Наконец, дверь кабинета открылась и оттуда вышел дородный, пузатый, отдувающийся мужчина с пышными усами, одетый в самый настоящий, как из старого кино аристократический костюм: лосины, длинный камзол, на груди что-то вроде ордена, на голове вычурная шляпа с пером. Правда вместо шпаги на поясе его висел длинный кинжал, по размеру и форме очень похожий на скифский акинак. Забавный такой, фактурный мужик.

Одна карета уехала. Я приготовился ждать еще полчаса, но минут через десять дверь снова открылась и на улице появился молодой человек лет двадцати пяти на вид — лощеный, с нарумяненными щеками, в светлом, почти белом костюме и лакированных светлых туфлях. Если первый мужик выглядел чем-то вроде ландскнехта на пенсии, этот больше был похож на богемного гея, томно взирающего на окружающий мир.

Смешно, этот хлыщ, когда шел к своей карете заметил меня, сидящего на камне, и вдруг расцвел улыбкой а потом сделал мне какой-то странный знак. Переплел средний и указательный пальцы, затем согнул кисть руки, вроде как указывая на себя, и очень, очень сладко и обольстительно улыбнулся.

Я сидел, непонимающе хлопал глазами, и похоже что хлыще понял — «от этого болвана не будет никакого прока!» Легонько махнул рукой, эдак: ну что же теперь поделаешь?! — и тут же исчез в недрах своей здоровенной кареты. Оставив меня размышлять о том, что же такого хотел от меня этот заднеприводный, и не стоило ли ему дать по морде.

Так-то я абсолютно равнодушен к этой так сказать прослойке цивилизованного общества, никогда не трясся от ненависти, увидев подобного экземпляра, не требовал их всех расстрелять и всякое такое прочее. В моем окружении их не было, жить они мне не мешали, так какого черта я буду тратить свое время на ненависть к несчастным больным людям со сдвинутой не в тусторону психикой? Да, я считаю их больными. Ибо их жизнь суть ошибка природы, которая никак и ни за что не могла создать существо, которое не могло бы производить себе подобных.