Письма о русском экзистенциализме

Бахтин в своей книге о Достоевском формальными средствами «поэтики» воспроизвел тот образ ницшезированного Достоевского, который был создан герменевтикой Серебряного века, – Достоевского «по ту сторону добра и зла». И в самом деле. «В мире Достоевского, – утверждает поздний Бахтин, – вообще нет ‹…› объекта – есть только субъекты»[292]: здесь использована и терминология Бердяева, противопоставлявшего субъекта «миру объектов». Герои романов Достоевского суть «субъекты» – идеологи, абсолютно свободно, как и у Бердяева, осуществляющие свои «идеи» и идущие в этом до конца. Но в отличие от Бердяева, Бахтин не квалифицирует эти идеи как злые: к этическим категориям он вообще не обращается, держась дискурса чисто формального. Однако в формально – литературоведческом методе Бахтина ницшеанское отрицание традиционной этики является в обличье принципа относительности. Надо сказать, что и Бердяев чувствовал, что свобода чревата не только увлечением «путями зла», но содержит в себе и соблазн релятивизма: «Если так свободен человек, то ‹…› не равноценен ли идеал Мадонский и идеал Содомский ‹…›?»[293] Бахтин (чего нельзя сказать о Бердяеве) держался русла «научного сознания современного человека», «принявшего эйнштейновский мир с его множественностью систем отсчета». Именно таков, по его мнению, «глубоко плюралистичный» мир романов Достоевского[294], где роль «систем отсчета» специальной теории относительности Эйнштейна играют точки зрения – они же «идеи», голоса, мировоззрения героев, автора и прочих субъектов «большого диалога» романа[295]. Как и у Бердяева, Достоевский у Бахтина – своеобразный писатель – гностик, вместе со своими героями пытающийся «мысль разрешить», т. е. познать истину. И делает он это, создав жанр «полифонического романа» – «нераздельно» (хотя и «неслиянно») соединив мысль, идею с самосознанием героя, с «позицией личности», вовлекая идею в событие – в конечном счете в романный диалог, олицетворив ее и придав ей особенный «характер «идеи – чувства», «идеи – силы»»[296]. И вот, искомая гностиком Достоевским «единая истина» – последняя истина о бытии – отождествляется с этим самым бытием и вместе с тем, с диалогизированным романным целым. «Из самого понятия единой истины, – заявляет Бахтин, – вовсе еще не вытекает необходимости одного и единого сознания. Вполне можно допустить и помыслить, что единая истина требует множественности сознаний, что она ‹…› по природе событийна и рождается в точке соприкосновения разных сознаний», т. е. в диалогических отношениях людей[297]. Единая истина событийна и диалогична, тогда как малые – «худосочные» истины конкретных героев (а также автора романа) монологичны и имеют «теоретический» характер. Такие «идеи» – у Бахтина это западничество Чаадаева и Герцена, террористический революционизм нечаевцев, православие самого Достоевского и т. д. – в духовном пространстве полифонического романа ставятся его автором «по ту сторону утверждения или отрицания»[298] и в его гностическом эксперименте вовлекаются в реторту романного «большого диалога». При этом все идеи – частные истины (включая авторскую и потенциальную читательскую) участвуют в нем «на совершенно равных правах», чтó и составляет «могучую художественную логику полифонического романа»[299]. Никакого предпочтения одной идее перед другой Достоевский, по Бахтину, не отдает, никакого «завершающего» вывода из идейной борьбы не делает. Так, «наполеонская» идея Раскольникова в романе «Преступление и наказание» художественно равнозначна, равновесна жертвенной идее Сони.