Об исполнении доложить
- Автор: Пеунов Вадим Константинович
- Год: 1974
- Язык: русский
- Жанр: Военная проза
Электронная книга - «Об исполнении доложить». Краткое содержание книги:
— Что же теперь? — спросил я его.
— А что теперь? Шлепнут, как бешеного кобеля. Если смилосердятся, вкалывать буду.
Он говорил это спокойно, вернее — тоном человека, смирившегося со своей участью. Только слова были жестоки и беспощадны, но такой жестокой и беспощадной была правда, заложенная в них.
Чтобы работать с Сугонюком в дальнейшем, надо было вернуть ему веру в будущее.
— Причиненный вред искупают добром, — говорю ему.
Он согласился, но на все взглянул по-своему.
— Мне бы еще в тридцать шестом перерезать горло Филиппу Андреевичу прямо там, на пасеке…
— Судили бы за убийство.
— Но не за измену Родине, — стоял он на своем. — И судьи бы меня поняли, и народ бы простил.
Была в его рассуждениях своя логика. Только к реальности она не имела никакого отношения.
— Опоздали вы с благими порывами, Прохор Демьянович. И жена ваша не выдержала неопределенности.
Он согласился:
— Опустела ее душа. После того как умер Филипп Андреевич, нам бы только жить да радоваться…
Мне понравилась тактичность, с которой он говорил о случившемся: не Надежда убила Чухлая, а тот умер сам.
— Трудно будет повернуть на старое, — говорю ему. Он возразил:
— Старого и сам не хочу. Вот Надя подалась в вашу сторону…
Ему очень хотелось последовать за нею.
— Догоняйте, — говорю. — Правда, она ушла уже далековато.
Он глянул на меня с сомнением и надеждой.
— А позволите догнать-то?
— Рискнем, поверим.
Он оживился. Весь затрепетал: от нетерпения, от радости, которую прятал в себе, а она вырывалась в каждом его осторожном движении, в каждом взгляде маленьких черных глаз.
— Да я за то доверие… — Сугонюк не нашел слов выразить свои чувства, схватил мою руку и поцеловал. Огорошил меня, ввел в смущение.
— Прохор Демьянович, да что я вам — поп?
Он и сам смутился. Сел на стул, присмирел.
— Вы не сомневайтесь во мне, — сказал он. — В банду я пошел из-за Нади. Любил ее больше совести и жизни, ежели чем и отличался, так опять по той же причине: не терпелось обратить на себя Надино внимание. Поженились — за троих волов работал, все хотел, чтобы она жила, как городская: в шелка одевалась. Но не пошла на такое. «Я, — говорит, — белой вороной выглядеть не хочу». Иного ждала от меня. А чего — я не понимал, и за свое непонимание на нее обижался.
— Да, счастье под собачьей будкой не сбережешь, как немецкий парашют, — согласился я.
Он вновь начал меня заверять:
— Вы никаких сомнений не держите. Мне теперь главное — догнать Надю. Говорят, кто вешался, да выжил, дюже цепляется за свою жизнь. А мне жизнь до нашего разговора была постылой. Думал: «Расстреляют — хоть отмучаюсь». Надя совсем отвернулась. А кроме нее, у меня в жизни никого нет. Это тоскливо, когда никого-то… Будто бы среди людей, но одинешенек, словно в грозовую ночь в боровом лесу.
Что ж, он меня убедил, и я ему поверил.
— Мы вам поможем. Но путь в люди предстоит не из гладких. Не отступите?
— Сдохну черной смертью, Надя могилу обойдет стороной… А умру человеком — останусь в ее душе!
— Вам, Прохор Демьянович, надо вернуться к немцам и тем послужить Родине.
Он усомнился:
— Не простят смерти Филиппа Андреевича.
— Когда во всем разберутся — еще наградят, — отвечаю ему. — А пока переправим вас в ростовскую тюрьму. Трибунал приговорит к расстрелу. В подтверждение вашей «стойкости» составим протоколы допросов и оставим чухлаевские контейнеры.
— Я согласен, — ответил он на мое предложение. — Только получилось бы. Без толку умирать мне теперь нет резона.
Пришло время расставаться с семейством Сугонюков. Надежда зазвала меня к себе.
— Садись!
Я сел. Она долго рассматривала меня. И запылало от того пристального взгляда мое лицо, чувствую — горят щеки, будто снегом натертые.
— Засел ты в моей душе крепче, чем Филипп Андреевич в молодости. Я тогда была глупой, увидела в нем свою девичью революцию, — пояснила Надежда. — А тебе говорю это сейчас потому, что думаю: больше не свидимся. Ежели и свидимся, то ты должон забыть все мои теперешние слова. Ну, поцелуй на расставанье.
Смущенный, я чмокнул ее в щеку. Надежда обиделась.
— Как покойницу! А ну, обними, чтобы кости захрустели, чтобы то твое объятие жило во мне до конца жизни.
Я обнял ее.
— Хватит. Не железная. А хода моему чувству нет, — Она еще раз глянула на меня и отпустила: — Иди.
Надо было что-то сказать ей о Сугонюке, но все хорошие слова о нем в моих устах сейчас прозвучали бы неискренне, обидели бы Надежду.