Все романы об Эмиле Боеве [компиляция]

— Похоже, ты уже в зародыше был заражен нигилизмом своего отца.

— Я родился не нигилистом. Ты знаешь, что я тоже верил. Только как-то раз я потерял веру.

— Когда именно? Ты помнишь точную дату?

— Помню прозрение. Гадкое прозрение, Эмиль, медленное освобождение от спячки, сравнимое с тяжелым похмельем после длительного и глубокого запоя, длившегося годы, а может, и всю жизнь. Я, не колеблясь, принял свое предопределение — служить. И также, не колеблясь, служил. Я получал приказы, рисковал, выполнял задания. И никогда не задавался вопросом, кто отдает приказы и во имя чего. Как это кто? Начальство, которому все известно. Во имя чего? Во имя всеобщего блага, во имя великой цели, во имя светлого будущего — общества, народа, партии, всего прогрессивного человечества. Пустые фразы! И этим пустым фразам была подчинена вся моя жизнь!

— Ты заболел, Борислав, — говорю я. — Такое со всяким может случиться. Не переживай — переболеешь и выздоровеешь.

— Заболел? — переспрашивает Борислав. — А что, есть здоровые?

— Я имею в виду относительно здоровых. Глупо искать совершенно здоровых в сегодняшнем мире, который похож на одну большую больницу.

— Он всегда был таким.

— Может быть, но, как тебе известно, в больницах есть разные отделения. Какой смысл стремиться в отделение для тяжело больных, когда можно пересидеть на скамейке в прибольничном садике, спокойно дожидаясь своей участи — к примеру, счастливого дня, когда пробьет час перебираться в рай.

— Я тебе — серьезно, а ты все обращаешь в шутку.

— И ты поступай также, Борислав. А если ты настолько отчаялся, что тебе не до шуток, то возьми и наори на них, обложи их матом — сам знаешь кого — и иди дальше своей дорогой.

— Только не надо мне говорить об отчаянии, — бормочет Борислав. — Если человеку хочется орать, значит, он еще не отчаялся. Отчаявшись же, он утрачивает всякое желание орать. Он просто молчит.

В последнее время его охватывают столь мрачные настроения, что у меня уже не получается обращать все в шутку. Исподволь наблюдаю за ним. И временами испытываю что-то вроде стыда оттого, что сам все еще верю.

— Ты и впрямь не совсем здоров, — говорю. — И одна из причин этого — в однообразии твоей жизни: дом — телеателье, телеателье — дом. Даже в парк не зайдешь поболтать с Однако.