Великая волшебница, вернувшаяся триста лет спустя

— Кхм, — кашлянула я.

— Что-то не так? — чуть шире улыбнулся Синеглазка, примеряясь к волосам у другого виска.

— Мне кажется, тебе в жизни не хватало сестрёнки, которой бы ты делал хвостики, — буркнула я.

— Просто мне нравится за тобой ухаживать, — он вновь стал закручивать мои новообретённые кудряшки.

На этот раз прокашлялся продавец и отступил за ширмочку, чтобы не смущать нас (или себя). Синеглазка же встал передо мной, проверил симметричность крепления заколок, поправил несколько прядок.

— Видел бы тебя Кериш, — вздохнула я, и эта фраза смысла с лица Синеглазки всю блаженную безмятежность.

— А что Кериш? — с опаской уточнил он. — Мне казалось, ты поняла, что мы не…

— Он бы тебе сказал, что ты выглядишь странно, — обойдя его, я направилась к выходу.

— А что странного? — как-то обиженно уточнил Синеглазка и, прихватив с прилавка коробочки, хвостиком последовал за мной.

Мне же захотелось приложить руку к лицу: он отчаянно переигрывал увлечённость мною. Я собиралась объяснить это на улице. Но у крыльца нас ждали пятеро.

Подростки бывают, как это часто случается, двух типов: разумные и нет. Эти явно были из второй категории.

Прекрасно безмозглая дева, желавшая прожарить — простите, подогреть — дилижанс огненным шаром, которым не умела толком управлять.

Её героический защитник примерно такого же интеллектуального уровня.

Самодовольный тип в бархате.

И два его явные подпевалы, моими стараниями искупавшиеся в грязи. Они успели переодеться и поглядывали на своего главаря, ожидая подсказок о том, как следует себя вести и над чем ржать. Почему ржать? А такие ребята часто смеются над тупыми шутками своих хозяев.

— Ты! — заговорил одетый в бархат и указал на меня пальцем. — Девушка не могла пройти полосу препятствий, которую не прошёл я. Ты жульничала! Я требую, чтобы ты ушла.

Бывает такая форма нереальной наглости, которая парализует даже моё красноречие, и это был тот самый случай. Нет, я бы, конечно, нашлась после пары вдохов полного обалдения, но позади меня раздался низкий сексуальный смех.

Синеглазка рассмеялся так искренне и так по-особенному, что у блондинки-огневички вспыхнули щёки и заблестели глаза. Её приятель стушевался. У бархатного задёргался глаз. Один из его соглядатаев подозрительно смущённо покраснел и отвёл от Синеглазки взгляд, а другой с приоткрытым ртом смотрел по сторонам, выискивая среди приятелей пример для подражания.

От своего вибрирующего смеха массового поражения Синеглазка аж слегка согнулся, похлопал ладонью по перилам крыльца и утёр несуществующую слезу. Оценив выражения лиц компании-с-претензией, я поняла, что красноречие можно уже не применять.

Бархатный тоже стал наливаться краснотой, но это была густая краснота гнева.

— Да как ты смеешь?! — выдавил парнишка, нащупывая на поясе рукоять меча. — Немедленно извинись или пожалеешь!