Сноха

Меня захлестывает волна отчаяния, и я, обняв Вадима, тянусь к нему с поцелуем. Глажу лицо, колючий ежик волос, задираю халат и майку под ним.

— Олюшка, давай просто полежим, любушка. Сил нет шевелиться. Потом наверстаем, девочка, — шепчет Косогоров, и я понимаю, что все уже изменилось. Да и когда бы раньше Вадим отказывался от близости? А теперь бубнит как старый дед «давай полежим!» и сопит как еж.

Дребезжащий звонок айфона отвлекает меня от тягостных думок.

— Да… Кирилл, — отвечает звонившему Вадим. — Не руби сплеча. Я сейчас приеду, и мы все обсудим. Пожалуйста, имей к близким хоть немного сострадания.

— Мне нужно уехать, — заявляет Косогоров, порывисто поднимаясь с постели. — Кирилл собирается пойти к Галке и к моим родителям. Нужно его остановить. Их нужно как-то подготовить, понимаешь?

— Он шантажирует тебя, — лепечу я, проигрывая по всем фронтам. — Ну, скажет, подумаешь?

— Оля, у моего отца уже был инфаркт. Он еще раз не выдержит. И мама с Галкой помрут на месте. Необходимо их подготовить, — рычит Косогоров, оправляя халат и майку. Смотрит в зеркало, проводя рукой по стриженой башке, и стремительно выходит из кабинета.

Я даже мяукнуть не успеваю. А может, это и к лучшему. Словно больная, я поднимаюсь с кровати и подхожу к шкафу. Достаю с полки тунику и леггинсы. Другой одежды у меня тут нет, да и не требуется. Быстро переодеваюсь и, выйдя из палаты, натыкаюсь на гороподобного Рому.

— Мне звонили от бабушки, — вру на ходу. — Нужно срочно приехать. Ты на машине?

— Сейчас организуем, — солидно пыхтит Ромка, и уже через пятнадцать минут я покидаю клинику. Вовремя. Очень вовремя. Пока это лечебное заведение не стало мне тюрьмой.

«Может, я и параноик. Сгущаю краски. Вижу только все в черном свете. Но я реально чувствую опасность, исходящую от Кирилла. У меня нет и не может быть другого выхода, кроме как удрать куда подальше вместе с Робертом!»

Я изумленно гляжу на больничное крыльцо, около которого паркуется Ромка.

— Приехали, Ольга Николаевна. Я вас жду.

— Спасибо, — деланно улыбаюсь я и со всех ног несусь к бабушке. А та уже с клюкой шастает по коридору. Улыбается, увидев меня, а потом смотрит недовольно.

— Ты как с цепи сорвалась, милая, — ворчит недовольно.

— У меня такие новости, — не выдерживаю я. — Ты лучше сядь.

И когда моя бабуля плюхается на велюровый диван в холле, я на одном дыхании выпаливаю.

— Кирилл жив, представляешь!

— Да, — совершенно спокойно кивает моя бабка. — Меня на улице толкнул парень. Очень похожий на твоего бывшего мужа.

— А почему ты ничего не сказала? Ни мне, ни маме… — накидываюсь я на старушку.

— И вместо травмы оказаться в психушке? — бабка смотрит на меня недоверчиво. Глаза, живые и ясные, будто у молодой девушки, ощупывают меня любопытным взглядом.

— Как узнала? — спрашивает она, и я понимаю, что отвертеться не удастся. Придется рассказать все. О Вадиме и Кирилле. О своих страхах и домыслах. Бабуля слушает, не перебивая. Лишь держит мою руку в своей, побуждая говорить и говорить, открыть душу и выплеснуть все тайны без остатка.

— Ты права, — кивает она, когда я замолкаю. По морщинистому лицу ползет недовольная гримаса. — Нечего тебе тут оставаться. Вали в свою Шотландию и найди там себе молодого графа или герцога.

— Они на дороге не валяются, — улыбаюсь я, целуя бабулю.

— Ну, эта же нашла… Катя Миддлтон и вторая… как ее, — отмахивается она и задумчиво бурчит. — Тут тебе делать нечего. Грохнут и скажут, что так и было. А мне потом на могилку ходи. Робку нашего к рукам приберут и видеться не разрешат. Вон у Малахова в программе показывали…

Я усмехаюсь. Естественно, никто меня не убьет, а вот в ранг приживалки, не имеющей голоса, низведут при первой возможности. И ребенка потом против настроят.

— Тогда ты мне должна помочь, — улыбаюсь я заговорщицки и, наклонившись к бабкиному морщинистому уху, тихим шепотом излагаю свой план.