Охота на некроманта

Под ребрами сладко защекотало, но тут же стихло. В третью форму Полина пока не собиралась.

Лука задумчиво курил и ждал, уже смирившись с тем, что все последнее время идет по плите, и даже обычный выворот обычного криминального трупа превращается в цирк. С конями.

Это уже пришлось добавить, потому что трансформа пошла дальше и теперь уже быстро — быстрее обычного. Полину или то, чем она стала, согнуло, скрючило, а после развернуло. Лука застыл и даже сигарету изо рта выронил. Такой второй формы он действительно никогда не видел.

Впрочем, удивление не помешало произнести стандартную фразу, внеся изменения согласно обстановке:

— Некромант третьей категории Лука, поднятие по причине следствия. Полина Семеновна Гришина, вы готовы поговорить?

Тоненькая фигурка благосклонно кивнула увенчанной огромными оленьими рогами головой и переступила тяжелыми, несовместимыми со всем остальным образом легкой лесной нимфы копытами. Говорить через рот она не могла — самого рта не было, вместо него нижнюю часть треугольного лица закрывало что-то типа повязки, в которой легко угадывалось очертание руки, словно покойная сама себя метафорически попыталась заткнуть. Будь на месте Луки шестая или седьмая категории — могло и прокатить. Мысли такие некроманты ловили урывками. Клиент мог хоть изораться: ор они слышали, а вот отдельные слова — нет.

— Говорите, Полина Семеновна. Я услышу, — вздохнул Лука. — По протоколу вынужден задать вам вопрос, на который сам знаю ответ. Но спросить я обязан. Ваша смерть была насильственной?

Рогатая голова еще раз величаво опустилась и поднялась. Полина отступила чуть дальше и оперлась плечом и бедром на крест.

— Вы знаете, кто вас убил?

Лука приготовился к обвинительному тычку тонкой двупалой руки и к мысленному крику, но вместо этого его накрыло душной волной чужой безысходности — такой горькой, будто он вернулся в в прошлое.

Словно опять в день смерти Егора стоит перед дверью в квартиру и не знает, как сообщить его матери, что все, ее сын больше никогда не придет.

Словно сидит в палате умирающего от рака отца и ничего не может сделать. Даже капельницу с морфием открутить больше — она и так на максимуме. Даже за руку взять — отцу больно от движения воздуха, не то что от прикосновения.

Словно у него умер сейчас кто-то близкий, и горе как раз успело заполнить целиком.

— Павел убил, — тихо раздалось в голове.

А дальше деревенский погост перед глазами исчез, растворился, как в кино сменяясь на другую картинку, подменяя реальность реальностью, в которой царила весна.

И даже пахло по-особенному.

На Раевском всегда пахло по-особенному. Весной — сиренью. Летом — пылью и ржавой водой. Осенью — старым деревом и падалицей. Зимой — кострами.

Сейчас был май, и сирень цвела так густо, что от ее запаха кружилась голова. И очень хотелось умереть.