Самодержавие на переломе. 1894 год в истории династии [litres]

Первый документ – датированное 12 января 1895 г. письмо обер-прокурора к московскому генерал-губернатору[431]. Второй документ – написанный рукой Победоносцева (и находящийся в его личном фонде в РГИА) черновик царской речи 17 января[432]. Этот черновик во многом совпадает с тем, что произнес Николай II на приеме депутаций. Наконец, третий документ – отложившийся в фонде Воронцовых-Дашковых в РГИА и записанный рукой императора текст его выступления, который слово в слово совпадает с вариантом, опубликованным впоследствии в «Правительственном вестнике»[433]. То есть оригинал обращения к депутациям нельзя считать «утраченным», как полагает И. С. Розенталь. Анализ трех названных материалов, а также некоторых других – не упоминаемых им – источников (в частности, также находящейся в фонде Воронцовых-Дашковых в РГИА копии всеподданнейшего доклада Дурново) позволяет предложить иную реконструкцию предыстории выступления Николая II 17 января 1895 г.

Начать следует с разбора письма Победоносцева к Сергею Александровичу. Письмо это пространное, и прежде чем перейти к изложению кульминационного момента послания – аудиенции у императора, – обер-прокурор охарактеризовал политическую ситуацию, стремительно складывавшуюся за прошедшее после кончины Александра III время. Общественная атмосфера гальванизирована радикальными настроениями. «Всюду поднялись, – писал Победоносцев, – как болотные миазмы поутру, нелепые, но упорно повторяемые слухи, что новое царствование будет либеральнее, что готовятся реформы»[434]. Как показано выше, подобные оценки происходившего соответствовали действительности и основывались на высказывавшихся тогда мнениях. Причем мнения эти исходили из кругов, весьма приближенных к престолу. Такое обстоятельство способствовало восприятию указанных слухов как достоверных фактов, что не могло не беспокоить обер-прокурора. Победоносцев отмечал и другие причины, способствовавшие, по его мнению, стремительному нарастанию домыслов о политическом направлении нового царствования. Он считал, что иллюзии о будто бы неминуемой либерализации вызваны в том числе и «политической неизвестностью личности цесаревича в минувшее царствование», и пересудами о поведении наследника (обер-прокурор имел в виду роман с Матильдой Кшесинской) [435].

В сложившейся ситуации верховная власть объективно, а не в силу надуманных главой Синода причин была поставлена перед выбором. Либо промолчать – и тем самым дать еще более обильную пищу для самых фантастических предположений о том курсе, который станет проводить молодой государь. Либо выступить и предельно четко изложить политическое кредо нового царствования.