В оковах льда
- Автор: Монинг Карен Мари
- Серия: Лихорадка #6
- Язык: русский
- Переводчик: любительский перевод
- Жанр: Любовно-фантастические романы
Электронная книга - «В оковах льда». Краткое содержание книги:
— Итак, все, что мы имеем — это то, что во всех местах была грязь, немного какого-то пластика и металла.
— На самом деле грязь — это пластик и железо. Металл во всех пробах оказался с железом.
— Железо — мы используем для удержания Фейри в клетках.
— Знаю. Помнишь, как много Невидимых в Дублинском Замке заледенело?
Я киваю:
— Думаю, это потому, что их было там тьма-тьмущая.
— А может и потому, что было полно железа. На конструкцию этих клеток его ушло тонны.
— А в других местах где было железо?
— Там, где семья устроила постирушки, недалеко располагаются заброшенные железнодорожные пути. Я сверился с картой и обнаружил, что они пролегают вблизи от последних четырех мест. В двух пакетах я обнаружил железные пули. С церковной колокольни — фрагменты огромных чугунных колоколов. С фитнес-центра часть чугунного чайника и железного звонка. С других мест от нескольких старых автомобилей, в которых были железные детали. Таких давно уже не выпускают. В Дублинском Замке установлены все эти железные клетки. Транспортер в одном из старых складов был сделан из железа, — он продолжает, подробно описывая место за местом.
— Почему железо? Почему, скажем…, не сталь. Разве сталь — не железо?
— Сталь — это сплав железа с углеродом. В общем, из обнаруженного в основном преобладает необработанное железо такое, как рельсы или колокола или прутья. Устаревшие вещи. На сегодняшний день его уже не так много. Чаще встречаются композиты[91]. Сталь крепче, а железо ржавеет. Ну, знаешь, когда старые рельсы становятся целиком рыжими из-за ржавчины?
— Думаешь, надо вернуться в те места и проверить, прихватило ли оно железо?
— Нет. Мне интересно, есть ли железо в этой «морской воде». Если это то, что его привлекает.
— Но чего он добивается?
Он пожимает плечами:
— Кто знает? Да и какая разница? Меня интересуют только две вещи: как его заманить, и как от него избавиться. Его цели не имеют никакого значения.
— Но Фейри не переносят железо.
— Я знаю. Что заставляет задуматься, как же это стыкуется между собой. Я не говорю, что он идет на железо, потому что оно ему нравится. Может, он пытается его уничтожить, замораживая. Может, кто-то из Фейри вызвал его уничтожить то, с помощью чего мы их держать в плену. Кто знает, возможно, пытаться понять его мотивы — вроде умения открыть многомерный портал, пройти сквозь него, открыть новый и исчезнуть — такое же пустое занятие, как и пытаться разгадать Божьи замыслы.
— Ты веришь в Бога?
— Чувиха! Только Бог мог бы создать физику.
Я хихикаю:
— Или Поп-тартс.
Он ухмыляется:
— Само собой. Вот и ты это нашла. Доказательство божественного. Оно — в шоколадном пятне вокруг рта.
— Я что вся в шоколаде?
— Трудно разобрать среди всех этих отпечатавшихся от пакетов полос.
Я вздыхаю. Когда-нибудь я предстану перед Танцором без кишок в волосах, в нормальном прикиде, без подбитых глаз, крови, и следов хавчика на моем лице. Вероятно, тогда он не узнает меня.
— Но как насчет тех двух мест, в Фейри? — спрашиваю я.
— А что насчет них?
— Ведь никакого железа в Фейри нет.
— Это в теории. Возможно — потенциально ошибочно, но… Стены пали. Все нарушилось, и реальность Фейри проникла в наш мир. Кто знает, может фрагменты нашего мира таким же образом просочились и в страну Фейри, и там теперь есть часть железной дороги, или колокола, что откололись. Нам нужны образцы из Фейри.
— И каким макаром мы собираемся их надыбать? Почему бы нам просто не попробовать заманить его туда, где полно железа, и посмотреть, что из этого выйдет?
— Это будет планом Б. Давай сначала попробуем достать образцы, и я постараюсь их исследовать. Я что-то упустил. Нутром чую. Мне нужно больше времени и материала. К тому же, даже если нам удастся его заманить, что мы будем делать с ним дальше? Надо выяснить, что его привлекает и как его остановить. Достань образцы. Я поработаю над ними. Если в Фейри нет железа, мы будем уверены, что иного выхода, кроме как собрать тонны чугуна и найти место, куда это все сложить, где никто не пострадает, у нас нет.
Я встаю и поворачиваюсь к двери.
Когда я уже почти у самых дверей, он окликает меня:
— Не суйся в Фейри сама, Мега. Пускай кто-нибудь просеивающийся сделает это за тебя. Мы не можем потерять еще месяц. У меня плохое предчувствие по поводу этих обледенелых мест.
— Потому что они могут взорваться?
Он снимает очки и потирает глаза.
— Нет. Как будто с ними случиться что-то похуже. Гораздо хуже. Не могу объяснить. Просто предчувствие.
Я знаю Танцора. Когда у него предчувствие, то это действительно означает, что его подсознание видит то, что он еще не понял своими сообразительными мозгами. Всякий раз, когда у него возникает какая-то интуиция — она оказывается реальным предвидением. Я доверяю ему, как никому. Если Танцору нужны образцы из Фейри и больше времени — он их получит.
Я киваю и выхожу в Дублин. Падал легкий снег. А вокруг луны полыхало кроваво-красное кольцо.
Есть одно место, где стопудово можно найти просеивающегося Фейри. И так кстати, что это третье место, откуда нам нужны образцы. Если повезет, я вернусь сюда уже через несколько часов, в течение которых заполню последние три пакета, чтобы завершить цепь наших доказательств.
Вот только что-то удача подводит меня в последнее время.
ТРИДЦАТЬ ТРИ
Кто твой папочка? [92]
«Честер». Ёперный театр, я думала ненавидеть его еще сильнее уже некуда. Очередь перед входом просто сумасшедшая. На градуснике – 12, нешуточная метель, с ног сбивает просто убийственный ветрюган, и при всем этом толпится народ, жмется кучками, дрожа в очереди на пять кварталов, как луковицы покрытый слоями одежды, в ожидании попасть внутрь.
Я сбавляю скорость, пролетая мимо них, и по инерции еще чутка скольжу по снегу. Проношусь мимо риодановского вышибалы, слишком занятого контролем толпы, чтобы остановить меня, вскакиваю вверх по лестнице к главному входу и врываюсь в клуб через высокие черные двери.
Сегодня ночью такой же шум, как всегда: музыка грохочет, освещение сверкает, народ беснуется. У нас тут нечто замораживающее город попутно убивающее невинных и превращающее округу в арктическую зону в июне, и вот что люди делают в это время. Бьются в конвульсиях на танцполе, ржут, нажираются, валяются, ведя себя так, словно стены вовсе не пали, мир не утратил половину населения, и вообще ничего этого не было.
Я стою на платформе сразу за дверью, чтобы осмотреть все за секунду и, хмурясь, дую на руки, стараясь их как-то согреть. Пора обзавестись перчатками. И шарфом. И наушниками. Угрюмый вид сохраняется не долго, потому что я отвлеклась прибалдев от играющей сейчас песни. Это — одна из моих любимых старых композиций, рожденной несколько десятилетий назад, с тяжелыми басами, и таким громким звуком, что вибрируют подошвы моих военных ботинок, волнами разносясь вверх по моим ногам и выше через все туловище. Мои кости гудят, входя в резонанс. Я люблю музыку, потому что она охренительна. Музыка — это математика, а математика — структура всего и совершенна. Перед тем, как все полетело кувырком, Танцор преподавал мне уроки математики, что до чертиков бесило меня.
Ко мне возвращается хмурый вид.
Джо в детском подклубе, разодетая как потаскушка, смеется над чем-то сказанным какой-то убогой официанткой, грациозно и мило лавируя от столика к столику, воркуя с посетителями и иногда осматриваясь вокруг, будто следя за обстановкой в целом либо наблюдая за кем-то конкретным. У нее по-прежнему мелированные волосы и грудь вымазана блестящей фигней. Я буду реально рада, когда это закончится и Джо снова станет собой.