Избранные произведения. III том

Этим я всегда старалась отвлечь себя от разных мыслей, потому что, о чем бы я ни начинала думать, все кончалось мыслями о матери.

Если бы загадка была в ней самой, то скорее всего разгадка заключалась бы в тех ее словах: «Ох, Эйли, только не отдавай их своему отцу!»

Но только она, конечно же, имела в виду не настоящего моего отца. Мой отец погиб где-то на юге Тихого океана, когда мне было всего три года. Нет, она, видимо, говорила о своем втором муже и моем отчиме, Хэролде. Она всегда при мне называла его «твой отец» и считала, что все, что он ни сделает, то и хорошо. Потому что, если бы это не было хорошо, он бы этого не сделал. Это был закон. Благодаря которому я и научилась всегда считать именно так. Но где этому научилась она и почему она этому научилась? То, что она сказала «только не отдавай их», звучало так, словно она отлично знала о его «забавах» со мной («не бойся, детка, это ведь гак приятно»); но если она это знала, то почему позволила ему тогда заполучить меня? Может быть, она считала, что его «забавы» никак не могут мне повредить? Может быть. Ведь он касался меня только пальцами. Когда я пытаюсь вспомнить те годы, мне всегда кажется, что я по-настоящему и не возражала против этих «забав», потому что если бы я действительно не хотела, то уж, наверное, как-нибудь вырвалась бы. Или же сказала бы матери. А впрочем, я ведь пыталась сказать ей однажды! Именно поэтому я до сих пор и не могу понять, что она в действительности знала и что по этому поводу думала, потому что тогда она, по сути дела, повторила мне все то же правило: «Твой отец любит тебя и никогда не сделает тебе больно». И это правда: мне ни разу не было больно. А он всегда приговаривал: «Ну, разве тебе не приятно? Вот так? Разве не приятно?» — словно напевал что-то монотонно, и я не знала точно, приятно ли мне, но знала, что вроде бы должно быть приятно. Она ведь должна была находить следы того, что я называла «кремом для бритья», у меня в постели, но что она по этому поводу думала? И я все ломала голову над этим. Вряд ли она могла заподозрить, что я случайно описалась или что-то пролила в постели.

Но она никогда ни о чем меня не спрашивала. Так что же она думала, когда стирала мои простыни? Где она научилась думать то, что думала тогда?

Влияние отчима на меня стало понемногу сходить на нет, когда у меня начались менструации и я стала быстро формироваться. Я очень сильно подросла. Собственно, я выросла практически за один год — с двенадцати до тринадцати лет. И вдруг стала очень умной и хитрой — во всяком случае, для девчонки такого возраста. И было похоже, что я, взрослея, начинаю отпугивать Хэролда. Он уже не мог запросто приставать ко мне со своими играми в «это же так приятно, детка», когда я стала почти с него ростом. Я думаю, что моя внезапная физическая взрослость, моя почти женская фигура действительно его пугали, потому что он вдруг стал такой вежливый, даже какой-то чопорный. И все время приставал к матери, чтобы она заставила меня «одеваться прилично», не носить шорты или короткие топы, когда в Чико стояла жара под сорок. Я за какой-то год превратилась из девочки в крупную зрелую женщину, а он так и остался немолодым уже мужчиной весьма небольшого роста. Кстати, в этом отношении он вполне подходил моей матери: ее хоть и нельзя было назвать маленькой, но она отличалась удивительной хрупкостью. Оглядываясь назад, я думаю, что в целом они были не такой уж плохой парой, особенно если посмотреть вокруг. Но вот как быть с этим «Бадди» Баддом? С этим Роналдом Баддом? Вот уж действительно немыслимая головоломка, и я просто не знала, как к ней подступиться.