Жар под золой

На стоянке перед домом стояли две полицейские машины: одна — микроавтобус, другая — «фольксваген». В «фольксвагене» сидели два полицейских и курили.

Обратно мы возвращались на машине Франка: он нас привез, он нас и увез. Франк поднял над своим домом флаг, а мы с Хелен отправились дальше пешком, чтобы подышать свежим воздухом и немного размять ноги.

Когда Хелен открывала дверь, мы увидели пастора, выходящего из дома старухи Пфайфер. Я ждал, когда он поравняется с нами.

— Старая фрау Пфайфер при смерти, — сказал пастор.

Я пригласил пастора зайти к нам и рассказал ему, откуда мы пришли. Он уже знал о собрании, потому что кто-то из его прихожан, тоже получивших приглашение, успел ему рассказать.

— Господин Штайнгрубер, после всего, что я сегодня от вас услышал, и после того, как мне стали понятны некоторые обстоятельства, связанные с этими ящиками, у нас не остается другого выхода, кроме как поставить в известность полицию...

— Нет, господин пастор, сперва нам нужно узнать, насколько наша дочь в этом замешана и замешана ли вообще, до тех пор впутывать полицию не будем. Боже мой, мы с женой боимся даже подумать об этом, а мы-то всегда полагали, будто воспитали в нашей дочери иммунитет к таким вещам... всякие побрякушки на шее или там эмблему на мопеде мы не принимали всерьез. Да и не одна она была такая. Но чтобы это...

— С побрякушек-то все и начинается, — перебил меня пастор. — А теперь мне пора. Надо еще посетить верующих на дому.

Я проводил его до дверей и кивнул на дом Пфайферши:

— Там что, и в самом деле так плохо? Ее будут хоронить по церковному обряду?

— Я был у нее. Дом настолько велик, что в нем вполне могли бы разместиться три семейства и никто бы никому не мешал.

— Знаете, господин пастор, ребенком я всегда мечтал жить в замке. Как-то в воскресенье мы с родителями побывали в замке Нойкирхен. И вот с тех самых пор я хотел жить в замке, и чтобы вокруг замка шел глубокий ров, и чтобы по воде плавали черные лебеди, а через ров был перекинут подъемный мост, и чтобы слуга, завидев меня, всякий раз трубил в трубу.

— Красивая мечта, — сказал пастор. И удалился бодрым шагом.

Я долго глядел ему вслед, глядел, пока он не скрылся из виду.

Не успел я войти в дом, как звонок вернул меня к двери. Это была Габи.

— Вот, пастора нет, а она умирает, — сказала Габи.

Я взял Габи под руку и вместе с ней перешел через улицу. Впервые за много недель я снова переступил порог этого дома. Чувствовал я себя при этом не очень уверенно.

Старуха лежала в гостиной, на диване, превращенном в кровать, и я не мог скрыть свой испуг. Вид лежащей меня потряс.

У нее стала дубленая, как пергамент, кожа, обтягивавшая костлявое лицо, в глубоких впадинах глазниц поблескивали ясные глаза, нос заострился, седые волосы, обычно собранные в узел, разметались по синей клетчатой подушке.

«Не надо доживать до старости, — сказал однажды Бюлер, — умирать надо в молодые годы!»

Пфайферша пыталась знаками подозвать меня. Габи придвинула к дивану стул, но я не сразу решился сесть возле старухи, я чувствовал себя совершенно беспомощным.