Кроатоан [Croatoan]

— Нико, мне наплевать, — объясняет итальянец, оставшийся в футболке и подтяжках; его волосатый мускулистый торс выпирает из-под тонкой ткани, лицо залито слезами. — Я выйду… похороню… Capisci?[20]

— Откровенно говоря, Дино, мне эта идея не по душе, — примирительно отвечает Нико. — Мы можем вынести тело, но не думаю, что нам стоит долго находиться снаружи…

— Не «нам». Тебе не нужно идти, приятель. Никому не нужно. Io один.

— Я и тебя имею в виду. — Художник переводит взгляд на Кармелу, ему нужен повод, чтобы чем-нибудь отвлечь итальянца. — Кармела, как там Фатима?

— Все в порядке, удар оказался несильный. Как… Как он умер? — Девушка косится на рубашку Дино.

Сначала ей никто не отвечает. Потом раздается скрипучий голос итальянца, не отрывающего глаз от тела под рубашкой. Покрасневшие глаза — признак собственника, уверенного, что некоторые смерти могут принадлежать только ему одному.

— Не знаю, профессор… Он хотел покусать эти… эти пчелиные трубы… Если будете глядеть, пожалуйста, не трогайте, — добавляет он почти угрожающе, когда Кармела наклоняется и приподнимает край клетчатой рубашки.

— Я не буду трогать, Дино, клянусь.

Нико и Дино одновременно отворачиваются, когда Кармела заглядывает под ткань.

— Кошмар, — шепчет Борха, склонившийся рядом с ней.

С Кармелой происходит то же, что бывало и прежде, когда она, как зоолог, изучала подопытных или больных животных. Она чувствует боль, у нее даже увлажнились глаза, но эмоции не затрагивают ее мозга. Скорбь дает о себе знать слезами и комом в горле, однако способность к научному мышлению остается. «Он, вероятно, укусил одну из пчелиных лент. Сколько их проникло в пасть?.. Трудно сказать. По опухлости горла можно предположить, что сотни… За один-единственный укус? Нет…»

— Они изрешетили его своими жалами, — определяет Борха.

— Нет. — Кармела утирает слезы. — Нет, я так не считаю. Они искали выход.

— Что?

— Мич открыл пасть, и пчелы интерпретировали ее как отверстие для выхода. Как люк. И сразу же внедрились. Мич, естественно, отвечал им укусами, но чем больше он кусался, тем больше пчел проникало в отверстие, давление было колоссальное. Посмотри: пчелы, которых он проглотил, раздули ему живот. А погиб Мич оттого, что пчелы просто заблокировали его трахею.

Борха кривится от отвращения.

— Признаю, твоя теория корректна. Но у него… голова в крови…

— Мощь пчелиной струи отбросила его на стену. — Кармела указывает на красное пятно.

— А это что — ларингит? — Борха исследует раздутую шею овчарки.

— Не думаю. Следовало бы пальпировать, но…

— Нет, — запрещает стоящий позади них Дино — отец, охраняющий тело мертвого сына.

— Хорошо, — тихо соглашается Кармела, но Борха выпрямляется с недовольным видом.