Грязная жизнь

— Ты сегодня не спишь. У меня встреча, которую я не могу пропустить.

Ее глаза опасно сужаются.

— Значит, ты пойдешь и выпьешь с ребятами, а я останусь нянчиться с маленькой п*здой, которая любит болтать без умолку?

Поправляя волосы перед зеркалом, я не предаю особого значения своему следующему замечанию.

— Не называй ее так. И да, время от времени нам приходится делать то, чего мы не хотим. Это называется работой, Линг.

— Нет, — возражает она. — Это не работа. Работа — это оружие и люди в костюмах и перестрелки. — Она прислоняется бедром к стойке и поворачивается, чтобы я мог видеть ее лицо. — А это чушь собачья.

Это самая настоящая обида, которую я впервые слышу от Линг. Я смотрю на нее, удивленно приподняв бровь.

Она опускает лицо и усмехается.

— Я не собираюсь любить ее только потому, что твой член стоит по стойке смирно, когда она находится в комнате.

Не сводя с нее глаз, я наклоняюсь и предупреждаю:

— Мне уже порядком надоело твое раздражительное отношение ко мне, Линг. Для пятилетнего ребенка это было бы мило. Но тебе? — Я оглядываю ее с ног до головы. — Не столько.

Она открывает рот, чтобы выстрелить еще раз, но я обрываю ее:

— Я думаю, мне не нужно говорить тебе, что если она пострадает, это будет ад, и ты заплатишь.

Ее губы сжимаются в мрачную линию, и она кивает.

— Я поняла.

— Нет, не надо, — говорю я ей. — Ты ничего не понимаешь. То, о чем я говорю, это серьезно. — Сделав шаг ближе, блокирую ее: я стою спереди, туалетный столик — сзади. Понижаю свой грубый голос: — Если ты дотронешься до нее, коснешься хоть одного волоска на ее голове, посмотришь на нее не так, Клянусь тебе, Линг, — мое дыхание обжигает ее щеку, — ты окажешься в заднице без гроша в кармане, в черном списке. — Моя рука поднимается, чтобы погладить ее по щеке. — Теперь ты меня поняла?

На мгновение воцаряется молчание.

— Да. — В ее глазах светится чистая ненависть. — Я тебя поняла.

— Хорошо. — Опустив руку, подхожу к зеркалу, смотрю на себя в последний раз и бормочу: — Это очень хорошо.