Электронная книга - «Любовь то ещё проклятие (СИ)». Краткое содержание книги:
— Тогда можешь проклинать меня… — долетает сквозь тьму: то ли обрывок вчерашнего разговора, то ли это сейчас шепчет мне Сатору.
========== Взрослая жизнь ==========
Десять лет назад
Вопреки ожиданиям Ноды, сердце оказалось не эфемерной субстанцией, а комком жёстких мышц. Его приходится кусать, рвать зубами, пихать в себя гнилостный вкус. Казуки тошнит, но он продолжает. Последнюю часть заталкивает в горло пальцем, умоляя пищевод работать быстрее. Он не чувствует прилив сил — только отвращение. Но это меньшая из жертв, на которую он готов пойти ради Сатору.
Стихает метель, пепел и снег тяжёлыми слипшимися хлопьями валятся на пол. Нода видит перед собой Годжо — буквально в паре метров, сделать к нему два шага и спасти. Но Казуки не понимает от чего. Сильнейший стоит один посреди грязно-белого зала разрушенной больницы. Целый и невредимый.
— Это была иллюзия! — кричит он, замечая Ноду. — Всё в порядке! Нужно найти источник и…
Сатору замолкает, шесть его глаз видят скрытое, не оставляют шанса обмануться.
— Казуки, ты…
Нода тянет вверх уголки губ, они дрожат и не слушаются. Ему не угнаться за стремительными, как хвосты комет, мыслями Сильнейшего из клана Годжо. У него нет бесконечности, которая безошибочно просчитывает каждый из невообразимого числа вариантов будущего. Он просто шаман второго ранга — заурядный, слабый и ослеплённый любовью. Он сделал то единственное, что мог: затолкал в себя древнюю проклятую силу, чтобы спасти того, чьи крики слышал сквозь вой вьюги.
Реальность возвращается в Казуки толчками. Это была иллюзия — значит, кричал не Годжо. Он жив и цел — значит, его не нужно было спасать. Паутина чужой чёрной омерзительной магии опутывает душу Ноды. Он на последнем издыхании цепляется глазами за образ Годжо перед собой, чтобы не уйти во тьму раньше, чем поймёт до конца…
Всё оказалось ловушкой. Воля древнего проклятия показала слабому шаману то, чего он боялся больше всего на свете, чтобы вынудить стать сосудом. Сердце, источающее смог и ледяные волны, было потенциально опасным. Но теперь из-за глупости Казуки обернётся настоящей катастрофой. А ближе всего к её эпицентру — Сатору Годжо.
— Уходи, — беззвучно произносит Казуки, умоляя всех богов о том, чтобы губы шевелились, хоть чем-то выдавали эту отчаянную мольбу.
Нода слышит шёпот теней внутри себя. Они ликуют, воспевая долгожданную свободу. Мальчишка, едва освоивший самые простые проклятые техники, для них не помеха.
«Как чудесно снова быть живой, — блаженным стоном растягивает слова чей-то чужой голос. — Убирайся, человек. Оставь мне тело и сдохни».
Казуки знает, что будет дальше: рассудок испарится, а дух займёт его место, уничтожая всё на своём пути.
— Что ты наделал? — недоумённо моргает Сатору, замирая в метре от согнутого пополам Ноды. — Эй, твоей магии на такое не хватит! Держись, я попробую это вытащить.
Проклятие не торопится, властно пропуская потоки своей силы через все органы Казуки. Планомерно захватывает контроль кусочек за кусочком. Нода безумными глазами смотрит в лицо Сатору, умоляя бесконечно голубые глаза спасти его. Сейчас спасение — то будущее, где Годжо немедленно исчезает, прячется в школе, защищённой барьером Тенгена, и никогда больше не приближается к сосуду древнего зла. Пусть с ним разбираются главы кланов и другие колдуны. Только бы Сатору быстрее убрался отсюда.
Дух — Казуки теперь уверен, что у него женская сущность — начинает нервничать: второсортный маг борется слишком долго и отчаянно. А может, это из-за того, что проклятие видит перед собой Шестиглазого. Потоки энергии становятся напористыми, ломают сопротивление, поглощая сознание Казуки. Они хотят забрать себе глаза, чтобы Нода не мог больше смотреть на взволнованное лицо Сатору.
— Я… Я что-нибудь придумаю.
«Убирайся, мальчишка».
Казуки кричит, бьётся в предсмертных конвульсиях. Это неравный бой. Он ещё год назад не мог отбиться от стаи проклятых мух, а сейчас ему нужно сдерживать немыслимую древнюю силу. Но права сдаваться нет: самоуверенный идиот Сатору не двигается с места. Перебирает варианты, рождённые его пытливым умом, но игнорирует единственный правильный.
Если Нода отступит, то демон уничтожит уставшего после боя с иллюзиями Шестиглазого. Запас энергии Годжо безграничен — Казуки это знает — но мощь, которую он чувствует в себе, слишком мудра и коварна: она найдёт способ уничтожить совсем юного Сильнейшего. Если бы только Казуки смог выиграть ещё немного времени. Немного относительно бесконечности. Случись это всё на десятилетие позже, Годжо смог бы справиться. Но сегодня он умрёт, если вступит в бой.
И единственное, о чём думает Казуки — это время. Ему не нужно побеждать проклятие, только запихнуть поглубже, выиграть несколько минут, чтобы объяснить Сатору, почему тот должен бежать. Час, чтобы успеть попрощаться. Один день — рассказать Годжо о том, что на душе. Неделю — съездить к морю и вместе поесть лапшу в их любимом кафе на берегу. Может, месяц — никогда больше не кричать на Сатору, только гладить мягкие серебряные волосы и целовать. Год — отдать всю любовь до капли, заставить окончательно забыть об ужасном детстве. Десять лет полного всепоглощающего счастья и отсутствия сожалений. Казуки нужна не победа — только время.
Внутри Ноды трещат сосуды и сухожилия, его рвёт, как бутылку, внутри которой вода превращается в лёд. Он оборачивает магию проклятия против него самого, возвращая волны силы обратно, складывая их, как уголки бумаги для оригами. Повторяет до тех пор, пока не остаётся крошечная концентрированная точка, исходящая тысячелетней злобой и ненавистью. Это стоит таких усилий, что Казуки захлёбывается в собственной крови; она течёт изо рта, носа, глаз, ушей. Шаману второго ранга ни за что не справиться с аномальным духом, но Нода должен сдерживать его столько, сколько сможет. Превратиться в пластину графена, запирающую внутри электрический шторм. И пока Сатору рядом, это кажется возможным.
Казуки не уверен, что получилось, но сознание утекает из него, как песок сквозь пальцы. Он растворяется в небесной выси глаз, падая в их бесконечность.
***
Просыпаюсь от запаха жареного яйца с рисом. Живот отзывается на него скулящим спазмом — я не ел со вчерашнего дня. Как и всегда, мне совсем не хочется вставать. Тёплое одеяло имеет какую-то пугающую власть надо мной по утрам. Легче выбраться из чьего-нибудь увеличения территории, чем из пуховой ловушки. Закутываюсь плотнее, решив, что Ригард всё равно не придёт меня будить. Он в европейской манере всегда завтракает сам: говорит, что это уважение к партнёру — оставлять ему личное пространство. Но когда я по утрам оказываюсь один в этом самом пространстве, пытаясь приготовить себе хотя бы тосты, — то и дело случаются пожары и другие несчастья, вроде обожжённых пальцев и разлитого по всему полу молока. Ненавижу, когда оно затекает под тумбу и приходится сгибаться в три погибели, чтобы вытереть все капли склизкой тряпкой.
Запах еды уж очень соблазнительный. В нём томат и курочка. Магия тёплой постели слабеет, уступая горячему завтраку.
Стоп, когда это Ригард начал готовить по утрам что-то, кроме мерзких мюсли, размокающих в йогурте соплями проклятого духа?
Да и комната не похожа на ту, которую отдал нам Масамичи-сан. Здесь гораздо светлее и уютнее. На окнах шторы, рядом с кроватью пушистый коврик. Неужели вчера меня, потерявшего сознание, забрала в свой домик Сёко? Наверняка Годжо сразу пошёл к ней.
Кутаюсь в одеяло и сползаю на пол. Шлёпаю босыми ногами к источнику запаха.