Белый конь на белом снегу

— Может, тебе поучиться, Григорич?

— Поздно уже. И потом в токарном деле тут опыт, мастерство.

— Как сказать...

С легкой ее руки он поступил в техническое училище. Наверное, это были самые трудные его годы: на работе не хотелось отставать от других, в училище и того хуже — школу-то вон когда кончал. Дочка Валя сейчас припоминает:

— Ну что за отец у нас: золото. Как же он крутился день и ночь: на заводе, учился, дома с нами — и ни одной жалобы, ни упрека, все с улыбкой, с шуткой.

Еще когда он начинал учеником у Костюченко, как-то случайно у них разговор зашел: не обременительно, мол, тебе, знаменитому Костюченко, возиться со мной, время на меня расходовать. Костюченко сказал:

— Не тот впереди, кто обогнал, а тот, что за собой другого тянет. На этом, брат, стоим.

...Работал. Думал. Это его идея, Шеховцова, была создать в цехе школу передового опыта. Стал в ней первым педагогом и негласным директором.

...Вечером он выносит на руках Зину во двор, в скверик, садится рядом с ней и рассказывает ей про сегодняшний трудный день, про Чекоданова, Минакова и других своих учеников. А Зина тихо смеется и говорит:

— Хорошо, что ты добрый, Григорич. И красивый.

— Скажешь тоже, — смущается Шеховцов.

А он и правда красивый человек: брови вразлет, глаза ослепительной голубизны. Когда его наградили орденом Ленина, жена сказала:

— Я теперь долго жить буду. Мне силы прибыло. Ты, Григорич, еще и Героем станешь. Ты ж у меня орел.

— Какой там я орел‚— засмеялся Шеховцов. — Помнишь, когда после войны сватался к тебе, ты что сказала: росточком, мол, не вышел.

— Разве же в этом дело...

Смеркалось. Был теплый вечер. Тополиная метель струилась по мостовой. Пахло липовым цветом. Запомнился навсегда тот вечер Шеховнову. Мимо шумных стаек детей, мимо любопытных бабок на скамейках у подъездов, мимо спешащих в кино и просто так гуляющих он нес на руках свою жену, закутанную в одеяло...

И так было не один, не два и даже не десять лет...