Дубравлаг

Должен сказать, что хотя все так называемые "антисоветчики" были в той или иной степени противники советского режима, но к любым шпионам (чаще всего это были американские шпионы) испытывали, честно говоря, брезгливость. Хорошо помню, как Юрий Бадзьо в ответ на мое пожелание как-то помочь одному хорошему человеку, но, увы — в прошлом питомцу двухгодичной спецшколы ЦРУ (речь шла о Юрии Храмцове) сказал мне так: "Ни в коем случае! Ни о какой помощи таким лицам не может быть и речи. Мы не должны пачкаться!" Храмцов действительно пережил много. Когда американцы забросили своих агентов (Храмцова и однокашника по спецшколе Зайцева) где-то в районе советско-норвежской границы, спутник Зайцев предложил сразу пойти сдаваться. Юрий отказался. Тот стал стрелять. Но не убил, только серьезно ранил и пошел искать заставу. Зайцеву дали немного меньше. К концу своих 25 лет заключения Храмцов стал православным верующим, мы относились к нему с большой симпатией. Но Храмцов скорее был исключением. Чаще всего шпионы были людьми меркантильными и эгоистичными. Эта узкая категория зэков держалась обычно особняком и в наших коллективных акциях протеста не участвовала. Исключение — подданный английской королевы Будулак-Шарыгин. Но о нем после.

Власовцев к моему времени сидело немного. В хрущевскую оттепель была большая амнистия для тех, кто то ли в воинских формированиях, то ли в полиции служил немцам. Но амнистии не было для тех, за кем числилось конкретное убийство и участие в расстреле партизан, коммунистов. Те досиживали свои 25-летние срока. Люди были разные. Кто-то переходил к немцам из ненависти к советской власти, особенно в связи с коллективизацией. Кто-то хотел просто выжить. Были те, кто едва не умер от голода в немецком концлагере. Помню Сергея Дмитриевича Соловьева, офицера РОА, ставшего в период моего с ним общения глубоко верующим православным, монархистом. Помню одного старосту, который обратился ко мне с просьбой написать жалобу. Он сказал, что дело ему сфабриковали, что никаких преступлений за ним нет. Главный упрек ему со стороны "органов" был тот, что, будучи старостой, он открыл в своем селе православный храм, ранее закрытый верными ленинцами. Я обещал в ближайшее воскресенье изучить его бумаги. Но выходной наступил, а староста со мной не встретился. Позже я спросил его, в чем дело, я же специально отложил свои книги ради него. Оказывается, стукачи засекли его беседу с отпетым отщепенцем. Лагерный чекист вызвал моего коллаборациониста в кабинет и сказал: "Если напишете жалобу, мы вам ТАКОЕ ВСПОМНИМ, что пойдете под расстрел!" Как будто они по своей доброте решили чего-то не вспоминать. Старик передумал. "Дело ваше", — сказал я и взялся за Ключевского. А через год, не досидев восьми лет, он, желтый и ссохшийся, умер в лагерной больнице от желтухи.