Болотные Огни (СИ)
- Автор: Атенаис Мерсье
- Язык: русский
- Жанр: Мистика
Электронная книга - «Болотные Огни (СИ)». Краткое содержание книги:
Сердце под пальцами отзывалось гулкими сильными ударами. И кожа на щеках пылала от прикосновения ладоней.
А тебе самой-то этот способ по нраву?
Волосы темным медом растекались по сплетениям трав, под которыми не видно было земли. Соскальзывали с плеч, обнимали грудь. Красивая. Пусть другие примутся спорить, но ему не нужно иного очарования, чем то, что смотрело из глубины желтых глаз.
Только послушай, охотник. Ведьмина любовь горькая, горше приворота оказаться может. Захочешь уйти, да не отпустит, потянет обратно на болота.
Не захочу.
Куда ему отныне идти, с неровным рубцом на груди и привкусом дыма на губах? Пусть она говорит, что живой, да только не то с ним что-то, неправильно. Слышит он на болоте то, чего прежде не слышал. Видит то, чего прежде не замечал даже краем глаза. Чует, не успев даже прикоснуться, то, чего прежде не ощущал.
Ее — прежде всего. И каждый изгиб под пальцами — как бел-горюч камень, теплый, полный колдовством.
Всё, что течет, обладает силой. Кровь. Пот. Семя.
Радмилла гладила пальцами лежащую на груди руку, когда под спиной вновь задрожала земля. Застонало ветром в листве. Встревожило воду отголоском далекого крика. И не страшно тебе, кто бы ты ни был, сотворить подобное? Самому привести духу сильную кровь, чтобы напитать мертвое тело. Опасный это враг, если готов принести даже жертву.
— Мстислав, — позвала Радмилла, поворачивая голову.
И увидела зелень в глубине его зрачков.
========== IV ==========
В котле — небольшом, из темной бронзы выплавленном — слабо дымилось зелье. Тонкие, от легчайшего вздоха дрожащие струйки пара поднимались над гладкой, медово-рубинового цвета поверхностью, и Радмилла склонилась над ней так низко, что соскользнувшие с плеч гладкие концы волос закачались у самых краев ведьминого котла.
— Что увидишь, не знаю, не ведаю. То, что было. То, что грядет. То, чего никогда не произойдет. Каждому из пришедших Марь разное кажет, — желтые глаза блеснули колдовской искрой, первым отсветом разгорающегося в глубине зрачков пламени чар и заговоров. — То, что лишь он один разгадать сумеет.
Зелье задрожало, слабая рябь побежала по переливам медового и рубинового, и его собственные глаза различили движение теней в глубине котла. Увидели то, чего никогда не разглядели бы прежде, даже вздумай он всматриваться в это варево днями и ночами напролет. Страшен дар мертвого болота. Ведьме, быть может, и по нраву, но у простого охотника кровь в жилах стынет. И рука тянется не к котлу, а к другой руке, белой и теплой, бережно касаясь паучьих пальцев. Лаская мгновенно отозвавшуюся дрожью ладонь.
— Опасно это?
Привкус летнего дыма на губах сделался сильнее. Что бы она ни ответила, а пить, верно, придется. Слишком много накопилось вопросов, слишком сложный сплетался узел из крови и чар, но лучше уж знать, чего ждать от этого зелья из болотной воды и прорастающих сквозь кости трав. Но Радмилла будто не услышала. Застыла, устремив взгляд на коснувшуюся ее руку, и медленно разомкнула губы, словно желала и вместе с тем не решалась спросить:
— Скажи… Я первой была?
Мстислав улыбнулся, но голос предал и дрогнул, как у мальчишки, рогатину поднять неспособного.
— Не угодил?
— Угодил, — прошептала Радмилла одними губами, и белое лицо заалело в смятении. Алконост печальная, любви толком не знающая. — Хоть и не с чем мне сравнивать, но… Нет, ты, охотник, скажи прямо, если… ждет кто в деревне.
Ишь как. Охотник. Ведьма всесильная, а всё ж боится. Что уйдет, оставит одну на болоте, посмеявшись над ее даром. Да только кто ж забавляться станет над той, кому жизнью и силой обязан? Разве что зверь неразумный, на благодарность неспособный.
— Не ждет. А если не прав я, и всё же ждет, то я того не ведаю. Ни одной прежде не клялся и не просил любви. Если прогнать желаешь…
Радмилла закачала головой, не позволив договорить, и волосы, темным медом по плечам текущие, заскользили по светлой ткани длинной рубахи.
— Не желаю. Пей, — паучьи пальцы сжали ладонь, и в глазах вновь отразился жар чародейских костров да золото сгинувших в топи купцов. — И ничего не бойся. Я рядом буду.
Котел оказался тяжел, но прохладен наощупь. А зелье — горячо, как расплавленный свинец, и горько, как полынный дым, над тропами мертвых стелющийся. Лишь глоток сделать смог, и будто вновь ступил в серые непроглядные клубы, застилающие перед взором чернобровое птичье лицо. Завихрившиеся, словно дымная вьюга, и кажущие что-то неявное, урывками-обрывками лишь. Как круги на воде, что, сталкиваясь, идут рябью, и сквозь ту проступают узоры смутных видений.
Черная была вода. Не от тьмы, затаившейся в глубине бочагов и топей, а от крови, каплющей с железного ножа. Жемчужные нити обвивали длинную белую шею, серебряные монеты сыпались сквозь пальцы, столь много их было в кожаном мешке.
Тебе… — шептал почти знакомый, уже слышанный прежде голос, искажая слова родной речи, и крови в воде становилось больше, серебро блестело ярче. — Всё тебе, моя краса…
Земля обратилась болотной ряской внезапно, Заячья тропка расползлась под ногами и черная вода захлестнула с головой, тяня на дно дюжиной незримых рук. Вода застывала черным льдом под босыми ногами, и в неправильных, овальных зрачках желтых глаз отражались горящие над болотом огни. Вода жгла горло расплавленным свинцом.
По…моги…
Ни мускула не дрогнуло на белом, с птичьим схожем лице. Ровно горели золотом глаза под медово-светлыми прядями волос, словно перьями растрепанных. Стылая Марь на чувства не способна, и Велимир Болотный вершит ее суд без жалости и без ненависти.
Не будет тебе покоя, покуда не размоют воды кости тобой убитых в песок. Не будет ей радости, покуда не прорастут из песка дикие травы. И если посмеет вновь сеять смерть, то пожнет участь в тысячу раз страшнее.
Вода сомкнулась над головой — вновь, и под рубцом на груди забилось, как птица в силках, сердце, — но мгновение еще взор различался сквозь черноту желтые глаза. Пока те не обратились другими, женскими, по-лисьи раскосыми да под соболиными бровями вразлет, и он понял, что лежит на усыпанном травами полу хижины и лица касаются горячие паучьи пальцы.
— Рада… Я знаю, кто ворожит.
И по земле вновь загремело, загрохотало дробным боем оленьих копыт.
Торопись.
***
Солнце угасало за деревьями, и на земле, едва ранним снегом присыпанной, уж было ни разглядеть притаившихся среди палой листвы корней. Бледный свет мерк в изломанных, лишенных одеяния из листвы ветвях, и воздух становился всё холоднее, тени сливались воедино, и узоры колкого инея расцветали, казалось, прямо на глазах. Лишь чуть отвернешься, переведешь взгляд с одного куста на другой, а как посмотришь вновь, так все веточки — тонкие, дрожащие — уж покрыло искрящейся в сумраке белизной.
Ярина стужи не чувствовала. Не плакалась даже, что темнеет, что и в иные — даже в самый жар лета — нóчи страшен и неспокоен лес на краю болот. Стылая Марь вздыхала чуть поодаль, где-то за густотой сплетшихся в тесном объятии ветвей, и у Ярины в груди тоже стыло. Она бы и вовсе не спускалась с полатей, лежала бы там, свернувшись под звериной шкурой, и плакала, пока не иссякнут все соки в теле и с ними сама жизнь, но Цветана схватила ее за тонкие косы и била по щекам, называя беспутной и бездушной. Как смеет она, мол, лежать и плакать по брату названному, когда сама Цветана не плачет по сыну. Когда Цветане будто всё равно, что…
Пропал. Исчез, словно и не было его, и другие охотники отыскали лишь обломок рогатины. Погиб на болотах, в бою с тем, кого живому человеку не одолеть. Ушел туда, куда Ярине дороги нет. Она бы прыгнула в первый же бочаг, да только как знать, уведет ли ее Стылая Марь той же тропой, что и любимого?
— Шевелись, девка, — ругала ее Цветана, и на светлых ее косах, казалось, тоже цвел ледяной иней. — Ишь чего удумала, горю предаваться, когда столько не сделано.