Не говори маме

— Вечером идем? — Это она.

— Планы изменились. Не получится. — Это уже он.

— Опять с Викой будешь? — Она.

Джон не отвечает.

— Я вас в прошлый раз видела.

— Стейс, ты за нами следишь, что ли?..

«Стейс» отдает испанским стыдом, как те романы, в которых главную героиню зовут Николь по фамилии Кузнецова, а влюблена она в Алекса, и все это происходит в местечке вроде Красного Коммунара. Стася меня догоняет и зачем-то хватает под локоть, как давнюю подругу.

— А ты правда из Москвы?

— Пра…

— Класс! Тоже скоро туда уеду, — громко заявляет она и оглядывается. Красивое лицо — тонкое, вытянутое, как у женщин Модильяни, с чуть раскосыми глазами, но мне мучительно хочется смыть с нее грим и увидеть ее настоящую. Почему-то кажется, что тогда с Джоном у нее было бы больше шансов.

В качестве собеседницы я для нее не существую, но это не настолько непоправимо, как если бы у меня на лбу висела табличка с надписью: «Сучка убийцы. Стреляй».

— Парик, — говорю я, чтобы хоть немного оживить беседу. — Интересно, что можно делать в лесу с париком?

— Ваще-е! — тянет она, округлив глаза. Все модильянинское стыдливо прячется в тень, уступая место сугубо хозяйскому. — Катин папа сразу после похорон пропал. Может, он извращенец?

Слово «похороны» совпадает в пространстве и времени с тем, что мы проходим через гардероб и я снова вижу фотографию с траурной лентой: она стоит на низком столике между двумя скамейками в скромной компании искусственных гвоздик. Чудак с париком и попавшая под поезд староста моей группы — отец и дочь. Все это волей-неволей наводит на размышления о тайнах одной семьи из железнодорожного городка Красный Коммунар, которые, скорее всего, на деле гораздо мрачнее любой моей фантазии.

— Майя, ты идешь?..

Я выныриваю из болота, мимо которого катит на велосипеде человек с развевающимися по ветру буклями, как на портрете Моцарта кисти Барбары Крафт, и вижу, что Джон занял мне место рядом с собой и теперь глядит на меня выжидающе. Илья уже орудует пером на галерке и ничего вокруг не замечает. Вряд ли он обидится, если я не составлю ему компанию.

— Ну что, понравился тебе мой гаер? — шепчет Джон, пока я бесшумно достаю тетрадь и нацеливаюсь в нее ручкой.

— Кто?

— Преля, придворный шут короля Джона.

Средневековье, думается мне. Страдающее. С отчетливым душком наколотой на палку свиной головы. Бедный Илья, так вот за кого тебя здесь держат! Поправ всеобщую глобализацию, сколотили-таки феодализм. И проблемы тут, похоже, посерьезнее, чем формулировки из лексикона моей бабушки.

Я думаю о парике. Возможность думать о парике вместо социального статуса Ильи — это свобода. Возможность думать о чем угодно вместо того, чтобы паниковать по поводу того, что думают о тебе, — свобода в квадрате. Поэтому я механически конспектирую лекцию и представляю, как некая Катя находит у себя дома парик. Ей очень нужны деньги: она только что узнала, что залетела от своего парня (я искоса посматриваю на Джона, который тоже что-то строчит на удивление каллиграфическим почерком — например, такого), но дети — нет, она сама еще ребенок, а он тем более, все мнит себя властелином несуществующего королевства, и она даже знает, где сделать аборт анонимно и быстро, недешево — ладно, вернет, придумает, как подзаработать, того же властелина можно поднапрячь… Но сейчас очень нужно, и срочно, и она трясущимися руками отпирает отцовский сейф (не знаю, был ли сейф у отца Кати, но у моего — был). Открывает, а там — он. Лежит. Напудренный и чужеродный, как мертвый котенок на стуле Романовых в Зимнем дворце. Долбаный парик. «Ты… — раздается у нее за спиной. — Да ты…» Папа еще никогда не бывал в подобной ярости. В него будто кто-то вселился. Катя выскакивает из квартиры, забыв про деньги. Инстинкт самосохранения гонит ее прочь. Переночевать у подруги — это приходит в голову уже по пути, а лучше к… (я снова смотрю на Джона: пишет) нему и обо всем ему рассказать — и про ребенка, и…