Письма о русском экзистенциализме

Итак, может показаться, что Бахтин и Бердяев лишь изредка расходятся при истолковании романов Достоевского. Однако смысл, вкладываемый ими в категории «дух» и «идея», в их трактовках существенно разнится. У Бахтина «дух» человека рационализирован и почти тождествен сознанию, а точнее – самосознанию. В раннем трактате «Автор и герой…» Бахтин определяет дух как «душу, переживаемую изнутри», а с другой стороны – как «совокупность всех смысловых значимостей, направленностей жизни, актов исхождения [я] из себя»[259]: здесь важен момент осмысленного самопереживания – т. е. самосознания, но одновременно речь идет и о познании смысла собственной жизни, что близко к мировоззрению. И действительно, поздний – 1960-х гг. – Бахтин, определяя дух как «последнюю смысловую позицию личности», уже прямо отождествляет ее с «мировоззрением». Если Достоевский у Бердяева дионисичен, то у диалогиста Бахтина – даже не аполлоничен, а несколько рационалистичен – почти сократичен, если вновь вспомнить о «Рождении трагедии»[260]. Вот как поздний Бахтин возражает Бердяеву, который считал, что творчество Достоевского питается энергиями подсознания: «Достоевский продвинул эстетическое видение вглубь, в новые глубинные пласты, но не в глубь бессознательного, а в глубь – высоту сознания. Глубины сознания есть одновременно и его вершины (верх и низ в космосе и микромире относительны). Сознание гораздо страшнее всяких бессознательных комплексов»[261]. Вплоть до 1930-х гг. (книга о Рабле) бессознательное – дионисийская бездна – из антропологии Бахтина было элиминировано. Бахтин попытался исправить этот изъян, введя в толкование Достоевского понятие «карнавализованного диалога». Но на мой взгляд, ему не удалось соединить последний с «диалогом ‹…›мировоззрений», «воплощенных в голосах»[262], – с рациональным, философским диалогом. О преобладании, согласно концепции Бахтина, холодного рационализма в диалоге у Достоевского говорит и следующее положение: в «идеях» – героях писатель выражал тогдашние «типы мировоззрений (Чаадаева, Герцена, Грановского, Бакунина, Белинского, нечаевцев, долгушенцев и т. п.)»[263]. Иными словами, образу, например, Версилова уже предшествовало «мировоззрение» Герцена, а Ставрогину – духовный тип Бакунина. Имманентность идеи образу конкретного героя при этой бахтинской поправке явно колеблется – «идея» сближается с философским убеждением. Итак, дух, по Бахтину – трезво – рациональное, а не оргийно-экстатическое начало человека, почти синонимичное идее как мировоззрению, голосу, – слову в философском значении логоса.