Письма о русском экзистенциализме

Если свобода это центробежная сила личности, то ответственность – сила центростремительная, возвращающая «я» к самому себе из блужданий в инобытии, удерживающая «я» в его келье узами возложенного на «я» долга. Свобода – это свет, «лёгкий огнь ‹…›вдохновения» (М. Цветаева); ответственность – увы, это мрак и тяжесть существования. Бахтинский субъект несет ответственность за свое место в бытии, осуществляет свое в бытии «не – алиби». Материализуется, конкретизируется моя ответственность, по Бахтину, в моем отношении к ближнему – «другому». Мой долг, как учил Кант, видеть в другом цель, но не средство, т. е. предоставлять другому свободу, так или иначе погашая мою волю к власти над другим. В экзистенциализме Бахтина субъект берет на себя ответственность ради свободы другого[242]. Бахтину в жизни пришлось брать на себя судьбы более слабых ближних, – он остро переживал ответственность за жену, за философских друзей – учеников. Если Бердяев признавался в собственной «безмерности» стремлений и желаний, в избыточной витальности своей личности (в «Ставрогине»), то Бахтин существовал на жизненном пределе – тяжело больной, нищий и бездомный, под Дамокловым мечом репрессий. Это абсолютно разные судьбы, разные творческие личности, создавшие, соответственно, различные учения.

И в самом деле. Свобода, как философская категория, в экзистенциализме Бахтина – это свобода другого, тогда как у Бердяева, понятно, это моя свобода. Последней Бахтин просто не знал и потому не ценил, – он не был свободным человеком. Не будучи религиозен, он не знал и свободы благодатной. Бахтин не открыл для себе сердечной глубины: последняя глубина человека в его понимании – это «идея», «мировоззрение», о чем многократно говорится в книге о Достоевском. Свобода у Бахтина, будучи свободой исключительно другого, есть моя мечта о чем – то неведомом, не пережитом мною интимно, не вошедшем в мою экзистенцию. Отсюда невероятная противоречивость у него данного понятия: свободу Бахтин соотносит с высокой этикой Канта – но тем же самым словом (к тому же с эпитетом «божественная») он именует «карнавальные» бесчинства. Философия Бахтина, в силу непроработанности в ней свободы субъекта, не является философией свободы, в корне отличаясь здесь от бердяевского экзистенциализма. Но категории свободы и ответственности в принципе коррелятивны; потому там, где Бахтин говорит о свободе, речь в действительности – экзистенциально – идет об ответственности. Так, «свободные» герои – идеологи в романах Достоевского Бахтиным видятся с позиции автора романа, предоставляющего им эту свободу в силу своей ответственности за них. Называя же «божественной свободой» карнавальные непотребства, Бахтин вообще стоит на позиции советского либерала – романтика (1960-е годы!), идеализирующего любой протест против всякого официоза.