О команде Сталина - годы опасной жизни в советской политике

Обычно те, кто находился у власти, имели возможность вмешиваться для защиты подчиненных, коллег и клиентов, попавших в руки НКВД, но во время Большого террора эта практика была приостановлена. По словам Микояна, «было даже специальное решение Политбюро, запрещавшее членам Политбюро вмешиваться в работу НКВД»[415]. В 1935 году Молотов пытался, хотя и безуспешно, защитить своего учителя, но когда он на следующий год попытался заступиться за няню, Ежов предупредил его, чтобы он не вмешивался в дела следствия[416]. Ко времени, когда арест Аросева стал неминуем, Молотов даже не пытался его спасти, хотя очень любил его и считал честным человеком. «Позаботься о детях», — вот единственный совет, который он мог дать своему другу. Его жена Полина сделала больше, она помогла первой жене Аро-сева не только с едой и одеждой, но и дала ей работу в своем ведомстве[417]. Молотов следовал той же схеме невмешательства в отношении своих заместителей и помощников, за одним известным исключением. Когда дочь-школьница его основного секретаря, покончившего с собой после ареста, чтобы не давать показания, написала Молотову, что после ареста родителей их квартиру опечатали и она осталась без зимней одежды, Молотов в т[418]от же день переслал это письмо Ежову с запиской: «Лоре Мо-гильнои нужно выдать теплую одежду».

Кагановича часто упрекали в том, что он не заступился за своего брата Михаила (строго говоря, это случилось уже после Большого террора, в середине 1941 года — Михаил подпал под подозрение и покончил с собой, чтобы избежать ареста) или за друга Якира. Позднее Каганович защищал свою позицию, но упреки заставили его задуматься над вопросом, почему заступиться было так трудно. По его словам, Сталин использовал признания арестованного как щит против заступничества членов команды. Если член команды поднимал вопрос о чьей-то невиновности, ему предъявляли признательные показания, которые можно было оспорить только в том маловероятном случае, если у вас есть определенные доказательства того, что это неправда. Сталин предъявлял Кагановичу признательные показания, когда тот пытался спасти Косиора, своего друга и бывшего наставника, арест которого глубоко огорчил его. Каганович также протестовал против ареста Чубаря, он заявил Сталину, что «Чубарь — честный человек», и даже если совершил небольшую ошибку, он уверен, что ему можно доверять. «Сталин говорит: „Да? Ну, на, почитай". И дает мне тетрадку. Рукой Чубаря (я его руку знал) написано, как он был в Германии, как он переговоры вел и проч., и проч. Я прочитал, думаю, ах ты, боже мой»[419].