Время в судьбе. Святейший Сергий, патриарх Московский и всея Руси

Карташев описывает случай, произошедший в Казанском соборе столицы после обедни, когда духовенство, во главе с епископом Сергием, вышло на середину храма для совершения молебна. «Какой-то молодой рабочий, стоявший у решетки, обратился к еп. Сергию, когда тот поравнялся с ним, со словами: — „Епископ! Я обращался к митрополиту, чтобы он помог голодающим. Вы ничего, однако, не сделали! Где же у вас душа, где сердце?“ Произошло смятение, — писал Антон Владимирович, — но духовенство, не изменив ни на йоту своей программы, дошло до места и начало служить молебен». Рабочий попытался своими криками заглушить пение, затем опустился в бессилии на пол, почти потеряв сознание. Его вывели из храма, передав в руки околоточному[205]. Обвинять епископа Сергия в данном случае, разумеется, бессмысленно: прервать богослужение он не мог. Важнее отметить другое: русское духовенство в начале XX столетия все более и более принуждалось самой жизнью обращать внимание на «земные» проблемы, если не находить, то по крайней мере ставить «бытийные» вопросы, не забывая при этом о «главенстве» Православной Церкви в России и «православной» сущности империи. С этой точки зрения, как мне кажется, можно и должно оценивать «превыспренную хитрость» Сергия, в качестве председателя Религиозно-философских собраний непосредственно столкнувшегося с необходимостью учитывать интересы Церкви и Царства (если угодно, как «идеальных» институций) с интересами реальными: социальными, политическими, психологическими. Перевод апокалиптических переживаний на язык реальной жизни, в чем, по большому счету, видели смысл Религиозно-философских собраний многие их участники, для представителей «клира» был гораздо более сложен и тяжел, чем для представителей «мира». В подобных условиях председатель мог быть только «тихим» критиком «митингующих» богоискателей, объединенным с ними общим пониманием апокалиптичности переживавшейся тогда эпохи. Скорее всего общность эта, при всех расхождениях, и заставляла Сергия быть «хитрым» и «тихим».

Впрочем, были и более скептичные оценки. Так, уже на излете работы собраний, в марте 1903 г., когда для богоискателей кружка Мережковского окончательно стало ясно, что «собрания — внутренно кончены, потому что нет внутреннего круга», З. Н. Гиппиус в дневнике попыталась охарактеризовать тех, с кем ей (и, разумеется, близким ей по духу людям) удалось на собраниях познакомиться. Среди «охарактеризованных» представителей «учащей» Церкви оказался и епископ Сергий — «молодой, но старообразный, с бледным, одутловатым лицом, с длинными, вялыми, русыми волосами по плечам, в очках»[206]. Он не попал — в шкале Гиппиус — в разряд веровавших по-детски, с подлинной святостью (как отец Иоанн Кронштадтский). Писательница не назвала его и равнодушным, тупым иерархом-чиновником, равно как и «милым», «полулиберальным индиферентистом», (как столичный митрополит Антоний).