Время в судьбе. Святейший Сергий, патриарх Московский и всея Руси

Более того, ее иерарха поставили во главе этого движения!

Конечно же, избежать двойственности в самом замысле организовывавшихся тогда встреч было невозможно. Но дело, думается, заключалось в ином. Стремление слушать, не всегда тождественное умению слышать, в условиях «перевала сознания», изменения «чувства жизни» само по себе показательно. Кастово замкнутое, не представлявшее интересов и чаяний богоискательски настроенной интеллигенции, православное духовенство впервые получило возможность воочию увидеть и услышать тех, кого не понимали, но на кого были приучены смотреть через призму «миссионерского делания». (Весьма характерно, в связи со сказанным выше, замечание епископа Сергия, относящееся приблизительно к тому же времени. Разговаривая с выпускником гимназии, желавшим поступить в Академию (будущим архиепископом Фотием (Тапиро)), ректор признался: «Вы — настоящий, как и все светские, поступающие к нам»[200]).

На «взыскующих истину» интеллигентов Православная Церковь смотрела как на своих «заблудших» чад и в этом, думается, заключалась главная проблема понимания миром церковным мира светского: последний ждал «научения» молиться «умом»[201], понимая под этим получение от Церкви ответа на социально-политические проблемы современности, если угодно, — метафизических ответов на вопросы бытия. Ни та, ни другая стороны первоначально не умели вести дискуссию (в тех условиях иначе и быть не могло), используя трибуну собрания для оглашения своих заявлений (или контр аргументации). В подобной ситуации положение председателя оказывалось очевидно щекотливым: будучи представителем главенствующей Церкви и ректором ведущего богословского ученоучебного заведения, епископ Сергий оказывался не столько церковным ученым, сколько православным пастырем, обязанным доводить до сведения слушателей «официальное мнение». Это было тем более сложно, что по словам В. В. Розанова (отказавшегося, кстати сказать, от чести называться инициатором основания Религиозно-философских собраний) это «замечательное общество» действовало «без устава, без официального разрешения, без всякой формы». На собраниях, вспоминал Розанов, «были произносимы впервые за историю существования Русской Церкви — свободные религиозные речи, свободная и всесторонняя критика состояния и самих принципов Церкви». Розанов называл собрания настоящим религиозным митингом, объясняя его разрешение «прекрасной доверчивой душой» Победоносцева и духом терпимости Православной Церкви, русского духовенства и в частности митрополита Антония[202]. Оставляя за скобками розановскую мотивацию (его парадоксальная логика в каждом конкретном случае требует своего анализа), стоит обратить внимание на констатирующую часть, указание на митинговый характер собраний.