Эдипов комплекс. Мама, я люблю тебя

«3 марта к нам поступила новая прислуга, которая возбудила в Гансе особую симпатию. Так как она при уборке комнат сажает его на себя, он называет ее „моя лошадь“ и всегда держит ее за юбку, понукая ее. 10 марта он говорит ей: „Когда вы сделаете то-то и то-то, вы должны будете совершенно раздеться, даже снять рубашку“. (Он думает — в наказание, но за этими словами легко видеть и желание.)

Она: „Ну что же из этого: я себе подумаю, что у меня нет денег на платье“.

Он: „Но это же стыд, ведь все увидят Вивимахер“.

Старое любопытство направлено на новый объект, и, как это бывает в периоды вытеснения, оно прикрывается морализирующей тенденцией!

Утром 13 марта я говорю Гансу: „Знаешь, когда ты перестанешь трогать свой Вивимахер, твоя глупость начнет проходить“.

Ганс: „Я ведь теперь больше не трогаю Вивимахер“.

Я: „Но ты этого всегда хотел бы“.

Ганс: „Да, это так, но „хотеть“ не значит делать, а „делать“ — это не „хотеть““(!!).

Я: „Для того чтобы ты не хотел, на тебя сегодня на ночь наденут мешок“.

После этого мы выходим за ворота. Он хотя еще и испытывает страх, но благодаря надежде на облегчение своей борьбы говорит заметно храбрее: „Ну, завтра, когда я получу мешок, глупости больше не будет“. В самом деле, он пугается лошадей значительно меньше и довольно спокойно пропускает мимо себя проезжающие кареты.

В следующее воскресенье, 15 марта, Ганс обещал поехать со мной в Лайнц. Сначала он капризничает, наконец он все-таки идет со мной. На улице, где мало экипажей, он чувствует себя заметно лучше и говорит: „Это умно, что боженька уже выпустил лошадь“. По дороге я объясняю ему, что у его сестры нет такого же Вивимахера, как у него. Девочки и женщины не имеют совсем Вивимахера. У мамы нет, у Анны нет и т. д.

Ганс: „У тебя есть Вивимахер?“

Я: „Конечно, а ты что думал?“

Ганс (после паузы): „Как же девочки делают „виви“, когда у них нет „Вивимахера“?“

Я: „У них нет такого Вивимахера, как у тебя, разве ты не видел, когда Анну купали?“

В продолжение всего дня он весел, катается на санях и т. д. Только к вечеру он становится печальным и, по-видимому, опять боится лошадей.

Вечером нервный припадок и нужда в нежничании выражены слабее, чем в прежние дни. На следующий день мать берет его с собой в город, и на улице он испытывает большой страх. На другой день он остается дома — и очень весел. На следующее утро около 6 ч он входит к нам с выражением страха на лице. На вопрос, что с ним, он рассказывает: „Я чуть-чуть трогал пальцем Вивимахер. Потом я видел маму совсем голой в сорочке, и она показала мне свой Вивимахер. Я показал Грете[91], моей Грете, что мама делает, и показал ей мой Вивимахер. Тут я скоро и отнял руку от Вивимахера“. На мое замечание, что может быть только одно из двух: или в сорочке, или совершенно голая, Ганс говорит: „Она была в сорочке, но сорочка была такая короткая, что я видел Вивимахер“.