Испытание на прочность: Прощание с убийцей. Траурное извещение для знати. Выход из игры. Испытание на прочность.

Истерзанная упреками, точно псами, истерзанная самим звучанием слов и взглядами отовсюду и, точно псами, затравленная…

Надо ремонтировать жилье рабочих, говорит управляющий. Нанять каменщика, каретника, кровельщика, маляра — или, может, до осени подождем? Пожаром дотла спален сарай. Вычерпан старый гравийный карьер, приходится искать новый. Ц. А. продал одному из крестьян высохший пастбищный луг, посчитав его ни на что не пригодным. Крестьянин тоже не использует его под пастбище, он находит песок, больше, чем рассчитывал до покупки, и с большой выгодой продает его общине и самому Ц. А. Прохудившиеся крыши сараев и хлевов нужно залатать соломой, говорит управляющий. Пересох колодец. В округе есть бабка, которая умеет обнаруживать грунтовые воды. Ц. А. списывается с нею, встречает ее на станции и ведет на луг, который она, костлявая точно ведьма, несколько часов меряет шагами. В руке у нее подрагивает ивовая лоза — там, где она раскачивается особенно сильно, бабка велит копать. Из пяти раз бабка ошибается дважды, но Ц. А. непоколебимо, с благоговейной робостью верит в ее таинственную силу. Стоя у забора возле кромки луга, он издали наблюдает, как, вытянув перед собой прут, она расхаживает по траве. Управляющий подсчитывает расходы за ошибочно вырытые колодцы.

Лежа на лесной опушке, Ц. А. дремотно следит сквозь ресницы за тремя телегами, везущими молоко с пастбищ в Айнхауз. Тренькают пустые ведра, глухо бьются друг о друга полные фляги; телеги спешат, потому что на ферме ждет молоковоз. Ц. А. мечтает оборудовать электродоилками не только коровники, но и навесы на выгонах, а еще (это будет только в коровниках) он установит громкоговорители: пусть звучат шлягеры, богослужения, новости, концерты — в порядке эксперимента. Ц. А. слышал, что постоянная радиотрансляция действует на животных успокаивающе, а от этого растут надои. Для клевера и свекольной ботвы он построит силосные башни; укрываемые землею или брезентом бурты исчезнут навсегда. Он сидит в конторе, углубившись в бумаги, возле расходной сметы кладет приходную, что-то сравнивает, подсчитывает, советуется с управляющим. Он намерен также упростить разорительный быт и сэкономить на двух поварихах. С этим, однако, придется повременить, пока не убавится число едоков. Пока еще он и в мечтах не осмеливается произнести передаваемую из поколения в поколение фразу: Сын мой, все это делалось для тебя, пока еще он сам ощущает себя сыном. Но наступит день, и он скажет ее по праву того, кто все это сделал. То, что он может не успеть довести начатое до конца, что дни его жизни окажутся слишком коротки, внушает ему сильный страх. Страх, с которым Ц. А. вынужден справляться в одиночку, ибо Олимпию он в свои заботы не посвящает. Он утешает себя философскими обобщениями: невозможно объяснить матери своих детей то, что не укладывается у нее в голове. Олимпия же ведет себя так, будто совершенно не понимает, что Ц. А. пытается произвести на нее впечатление, будто это его вечное лицедейство не составляет существеннейшей части ее жизни. Она занята гостями. Приглашения из окрестных поместий; влияние прежних друзей на нее сильно. Дочь дипломата, она себе не представляла, что жизнь помещицы окажется такой мужицкой. Приходя с улицы к чаю, Ц. А. приносит с собой запах хлева, свиней, овец и коров, чем оскорбляет ее обоняние. Невозможно объяснить: неужели она действительно не понимала, что запах идет от тех самых животных, которые кормили его и ее, или же она попросту и мысли не допускала, что это было именно так? Интерес, проявляемый Ц. А. к светскому общению, есть чистейшее притворство, но тайная слабость к столичным запросам Олимпии помогает ему справляться со своей ролью. Правда, в минуты отчаяния он забывается каким-то смутным чувством, как тот, что бьет на пианино лишь по одной-единственной клавише, и в такие мгновения вспоминает о пистолете, оставшемся у него еще с войны. В одном из ящиков стола лежит небольшой браунинг, который доступен всем.