Не повышай на меня голос, птичка [СИ]

Три года назад люди Аль Нук-Тума помогли выбраться из тюрьмы новому человеку, с которым мне пришлось познакомиться самому. И мне предоставилась такая возможность. Я был вынужден залечь на дно. Исчезнуть, чтобы набраться сил и связей. Ведь стоило мне только показаться, как все падальщики набросились бы на ослабевшее тело, желая урвать хоть одну мою кость и поставить ее в своей конуре как трофей.

Поэтому, мне пришлось ждать. Делать то, что я ненавидел больше всего на свете. А как только я попал за решетку, для пущей убедительности, люди Джафара помогли сымитировать мое убийство. Но я был жив. Жив, черт меня раздери. Вот только ощущение, будто я был завален землей, не покидало меня ни на секунду. Потому что все это время я был лишен возможности схватить свою добычу, свернуть гребаному пидорасу шею. Терпел, скрипя зубами, и медленно подыхал. Потому что я все слышал и видел. И свадьбу Таты с ублюдком Шабазовым. И беременность, и появление в их «семейном гнездышке» мелкого выродка. Я не в праве ее винить, но вынести мысль о том что это все не мое… Да хуй я это вынесу. Мне насрать на бизнес и бабки, что она разделила с новоиспеченным муженьком. Но ее не отдам. Вырву с корнем из лап Шабазова. Залижу на ней каждую царапину. Заставлю свою злость атрофироваться. Она не виновата. Именно это я вбивал себе в мозг как ржавые гвозди. Но пестрящие снимки и заголовки в газетах выворачивали меня наизнанку. Доказывали обратное. Убеждали, что моя птичка счастлива. Она улыбалась.

Блядство! Я отравлен голубоглазой ведьмой. Она въелась в самые темные глубины моей души. Я гнил с воспоминаниями о ней. Но не верил в сраный спектакль, который они разыгрывали с Шабазовым перед камерами. Она не могла быть с ним счастлива. Ни с ним, ни с одним другим. И сейчас в моей голове настойчиво крутится лишь одна единственная мысль. Неуместная и ненужная, которая затмевает мой мозг плотным туманом. Я убью ее, если это так.

Зал расходится громкими аплодисментами, очередной лот продан, а когда на сцене появляется эффектная блондинка, каждую мышцу сводит тугим жгутом. С голодом, с ненормальной потребностью я впитываю в себя облик женщины, въевшийся мне под кожу гребаным ожогом. И сейчас он начинает оживать, гореть адским пламенем, и мне с трудом удается сдержать себя на месте. Я с деланным упоением откидываюсь на спинку кресла и заставляю себя просто наблюдать, как непринужденно она ведет речь. Как колыхаются ее золотистые волосы, завязанные в тугой хвост, как при малейшим движении покачивается ее сочная грудь, а чертова полупрозрачная блузка позволяет увидеть кружевной лиф, и как натягивается юбка карандаш, провоцируя взглядом жадно вылизывать ее округлые бедра. Материнство пошло ей на пользу.

Проклятье… Делаю глубокий вздох, чтобы хоть на толику заглушить разгорающееся внутри пламя.

Три года. У меня ушло три чертовых года, чтобы сегодня сидеть здесь уверенным в каждом своем шаге. Никто не знает, что Хаджиев все это время был жив. Никто не знает, что он вернулся с жаждой мести. В памяти невольно вспыхивают яркие картины, написанные кровью. Первый год я перебирался как дворовый пес: у меня не было ни людей, ни денег, ни оружия. У меня не было ни черта, чтобы я мог вернуться, заявить о себе и забрать свое. Не знаю, каким чудом я не выполз из окопа раньше времени. Еще ни разу в жизни мне не приходилось испытывать такую адскую ломку, когда перед глазами ежедневно всплывали кадры из воспаленной фантазии как Шабазов трахает мою жену. Мою птичку. И эти кадры выжигали мне сетчатку глаз. Атрофировали мозг. Проникали ядом в кровь.