Curriculum vitae

Глава 19. "И дым Отечества нам сладок и приятен"…

Ночь для Распутина выдалась бессонной, липкой и противной во всех отношениях. Жаркое июньское солнышко плавило асфальт и мозг, а установившийся штиль не позволял прохладе с гор заместить собой горячую воздушную подушку, плотно накрывшую расположение роты разведки. Но пуще летнего зноя голову терзали навязчивые вопросы при одной мысли о скорой встрече с соотечественниками. Вася и добрый взвод бывших граждан СССР, собранных в легионе, не в счёт. Все они, подписавшие в своё время контракт на службу во французской армии, в той или иной мере — изгои. А завтра он своими глазами увидит оставленную собственную несбывшуюся судьбу — служить Отчизне. Вопросов эта встреча порождает больше, чем ответов. Четыре года назад Родина не смогла защитить Распутина от банды уродов, покалечивших Ежова и убивших Потапыча. Григорий честно, как и было написано в присяге, старался “быть храбрым, дисциплинированным, бдительным, стойко переносить все тяготы и лишения воинской службы, строго хранить военную и государственную тайну, беспрекословно выполнять воинские уставы и приказы командиров и начальников.” В результате вынужден был бежать за границу, прячась в машине наркоторговцев, как преступник. Кто в этом виноват? Он, Григорий? Или Родина?… Или это стечение обстоятельств, несчастный случай, как модно нынче говорить, “форс-мажор”? Какая демоническая улыбка судьбы — невиновен, но наказан изгнанием… Кто он теперь для вчерашних однополчан? Предатель? Возможно, хотя никого не предавал… Те, кого он пытался разоблачить, на чьих руках кровь сотен и тысяч российских солдат и офицеров, сегодня абсолютно легитимны и правомочны, а он — не более, чем беглый преступник, для которого Родина уместилась в крошечный уголок личной памяти, и её больше нет нигде. Отечество — не поля и березки, а прежде всего люди, считающие тебя своим. Вне такого признания нет никакого Отечества. Есть сумма абсолютно чужих квадратных километров, совсем как в Европе, Америке или на любом другом континенте.

Утро не принесло облегчения. Лениво разжевав безвкусный омлет и нацедив эспрессо, Распутин присел рядом с галдящими парашютистами, прибывшими с Корсики и шумно обсуждавшими события в аэропорту Слатина. Всем было интересно, как долго удастся горстке русских десантников противостоять всей мощи НАТОвской военной машины, собирающейся вокруг аэродрома. Профессиональные военные, они не видели ни единого шанса. Двести человек с лёгким вооружением против тяжелой техники, вертолетов и пехоты, числом более трех тысяч. Самые лихие обещали, что уже этой ночью всё будет кончено и подошедшие танки “Леклерк” без единого выстрела раскатают оборону русских, не имеющих даже лёгкой артиллерии. Более осторожные выделяли на освобождение аэропорта три дня. Дошло до пари. Ставки делались азартно, бесшабашно, как и полагается солдатам удачи. Распутин, ни слова не говоря, вытащил бумажник, аккуратно, одну за другой, выложил перед спорщиками десять купюр с изображением Мари и Пьера Кюри.

—Сто к одному, что и через год никому не удастся вытеснить русских из Косово… — отчеканил Григорий так громко, что на него обернулись все, находившиеся в столовой. Спор моментально затих, а Распутин, нацепив одним движением форменный берет с кокардой в виде стилизованного взрыва и цифрой “2” под ним, вышел не оглядываясь.