Другая музыка нужна

— Знаю. Аллитерация. Ну и что?

— Аллитерация-то аллитерацией. Это каждый четвероклассник знает. Но какая? Такой еще венгерская поэзия не знала. Во-первых, аллитерируют десять слов, И как утонченно, изысканно! Это тебе не «На виселицу королей»[13]. И не твое, сшитое по той же мерке, но уже набившее оскомину «Смерть обманщикам армии!». Довольно кричать в стихах! Вся эта грубость давным-давно устарела. А кроме того, где тут душа?

— Душа? — переспросил Мартон, да так громко и возмущенно, будто крикнул: «Гром и молния!» Но что ответить про душу, он не знал и поэтому перескочил на другое. — Словом, аллитерация! А уж раз есть аллитерация, так, по-твоему, и стихотворение есть! И душа тоже! И красота! И все! Больше ничего и не требуется! На, получай! Это тоже аллитерация! «Балда и баловень, ублюдок брадобрея Балога, злобно брил башку блистательной бритвой!» Это тоже десять слов! Мало тебе? Могу добавить! «Брешет, бранится, брыкается и брюзжит!» Мало тебе? Еще подавай? «Бара-бара-бум-бум»! Вот и ешь! — воскликнул Мартон, чуть не ткнув в живот своего друга.

— Чепуха! — спокойно произнес Балог.

— А без брата, без друга — это не чепуха? У всех есть друзья! Безумен? Это еще положим! Очень даже себе на уме! А зачем так написал? Да затем, чтобы вышло это «бара-бара-бум-бум!». Чтобы «балда и баловень, ублюдок брадобрея Балога» разинул рот и развесил уши. Ведь тут, дружок, не чувства, не мысли дирижируют, а это «бара-бум-бум!». Благодарю покорно! Слабый ты человек! От такого дирижера даже у скрипок разбаливаются животы, у флейт глотку перехватывает, а рояли так и вовсе на трех ножках убегают куда глаза глядят.

— Очень интересно! Поинтересней, чем твое стихотворение.

— Вот как?.. Ну что ж!.. А твой поэт все же слабосильная команда!

— Зато твой Ади силач! Каждый день, наверно, гимнастику делает, — еще поддал жару Балог, радуясь, что разъярил Мартона. — Твой Ади пьет как сапожник.

— И очень жаль, что пьет! — с отчаянием воскликнул Мартон. — А если хочешь знать, так Ади не потому сильный, что пьет, а потому сильный, что даже от пьянства не слабеет. Если б твой «скорбно блуждающий» пил столько, он давно бы уже валялся под столом «без брата, без друга». А ты, — заорал Мартон, вспомнив вдруг, с чего началась перепалка, — а ты, друг мой, если не будешь делать гимнастику, останешься жалким червем! Уж и сейчас ни дать ни взять гнилая тыква.

— Знаешь что, иди ты к черту! — спокойно произнес Лайош. — И больше не приходи ко мне!

Этого Мартон не ожидал. Оторопел даже.

— Что?.. Что? Ты это всерьез?

— Всерьез.

— А с кем ты дружить будешь?

— С тем, для кого модернистская поэзия не «бара-бара-бум-бум!»

— Значит, ты нашел уже нового друга? — ревниво воскликнул Мартон, которого теперь занимало только это, а вовсе не поэзия модернистов.