Распутин наш

– Зачем?

– Чтобы обосновать мой жуткий немецкий акцент.

Через минуту медленно подступающих уланов оглушил пронзительный крик на их родном языке:

– Нихт шиссен! Камраден! Нихт шиссен!

На крыльце появился гвардейский гауптман с белой тряпкой в руке и так плотно забинтованной головой, что остались только глаза. При виде необычного парламентёра наступающие остановились, а тот заковылял к ним, спотыкаясь и лопоча, как заведенный:

– Не стреляйте, там очень много пленных. Всех поставили к окнам. Вы будете стрелять по своим. Подождите…

Лейтенант, руководящий атакой, недовольно ругнулся, но скомандовал отход, намереваясь использовать удачно подвернувшийся источник полезных сведений. Прикрываясь пленными и волоча за собой спятившего от переживаний гауптмана, штурмовая группа вернулась под прикрытие овина – самого крепкого и просторного здания из всех строений.

– Господин гауптман! Разрешите представиться… – козырнул лейтенант, распорядившись загнать пленных в самый дальний угол.

– А это всё, что у вас есть? – перебил гауптман, критично оглядывая пару десятков стоящих и сидящих у окон кавалеристов.

– Спешенные в результате потери коней, – вздохнул лейтенант, – остальные ушли выполнять основную задачу – восстанавливать связь со штабами передовых частей и артиллеристами.

– Атаковать под прикрытием пленных – это ваша идея?

– Моё воплощение…

– А как же неписанные правила офицерского благородства и прусского рыцарства?

– Только не с этими варварами, – поморщился лейтенант, – благородство и рыцарство приемлемо в отношении цивилизованных народов, а в России таковые отсутствуют… Так что там творится внутри, герр гауптман? Сколько активных штыков? Где стоят пулеметы? Сколько пленных и кто они?

– Да-да, конечно, сейчас всё расскажу, – закивал гауптман, воровато озираясь, – только прошу вас, помогите мне поправить повязку, очень мешает.

Вскинувший руки лейтенант не ожидал, что пол и потолок овина поменяются местами, и для него наступит ночь. Пленные, беспомощно сгрудившиеся в загоне для скота, увидели, как сапоги немецкого улана взлетают выше головы, с гауптмана спадает полушубок, и в руках появляются два маузера. ”Щёлк-щёлк” – словно удары хлыста, звучат первые выстрелы, и солдат, стоящих за лейтенантом, отбрасывает на несколько шагов назад. В разные стороны разлетаются кровавые ошмётки. Все присутствующие поворачиваются на звук и видят гауптмана стоящим на одном колене, с оружием, извергающим в полутёмном овине нестерпимо яркий огонь. “Щёлк-щёлк-щёлк” – плюются свинцом пистолеты, и солдаты кайзера, не успев среагировать на неожиданную опасность, валятся на грязный пол, покрытый навозом, присыпанный прошлогодней соломой.

Первый сообразительный вскинул свой карабин. Короткий перекат. Винтовочная пуля взрывает место, где только что находился гауптман. “Щёлк-щёлк!” – звучит ответ, совсем не страшный, в сравнении с винтовочным грохотом. Но улан сгибается, словно ему на спину кто-то взвалил неподъёмный груз. Ещё один перекат. Главное – двигаться. Кувырок. Пули врезаются в старый, слежавшийся фураж. Не вставая, откинуться на землю и снизу, с двух рук – опять огонь на поражение. Ещё минус два. После таких кульбитов оба маузера заклинило, перекос патронов. А оставшиеся в живых немцы сгрудились за старой громоздкой веялкой, до которой не меньше десяти шагов. В их сторону летит камень, со звоном рикошетит о чугунное колесо.