Пять дней отдыха. Соловьи [Повесть, роман]

Сергей осторожно вылез из-под шинели и стал обходить спящих. Было очень тихо — ни хруста, ни птичьего щебета. И в этой тишине Сергей услышал голоса. «Кто же это?» — подумал он. Из-за широкого ствола старой сосны увидел на поляне ротного Чухонцева и политрука Можаева. Оба сидели, накинув на плечи шинели. Может быть, они и совсем не ложились, потому лица у них были землисто-серые.

— Мы не имеем права, — говорил Можаев и поправлял двумя пальцами очки. — Оружие вручают бойцу после принятия присяги. Наши еще не принимали таковой. Во-вторых, склад кем-то оставлен и при нем часовой. Не можем мы без приказа, не имеем права.

— Как знаете, — хмуро отвечал Чухонцев, — только какая же это рота без оружия? Я, милый мой, финскую прошел. Немножко смыслю. Моя бы воля — приказал раздать винтовки, и точка.

— У нас нет такого приказа, — повторил Можаев.

— Ну, как знаете, — совсем насупился Чухонцев, — только это не порядок в такое время.

Брови его сдвинулись, губы вытянулись в ниточку, он сердито уставился в землю. Можаев поправил на себе шинель, ссутулился и тоже стал смотреть в землю.

Замятин тихо отошел и решил отыскать Калмыкова. Хотелось с кем-нибудь поговорить об услышанном. Но Калмыков уже спал, прижав к себе Изю Левина.

«Не даст винтовок», — зло подумал Сергей о Можаеве. С политруком у него были свои, особые счеты, но никто о них не догадывался. Даже Шишкину Сергей ничего не рассказывал, хотя тот спрашивал: «Что это, Можаев вроде как бы боится тебя? Ты что, знал его раньше?» Сергей сердился и отвечал: «Отвяжись! Никого я не знал», но по глазам Шишкина видел, что тот не очень ему верит.

С первых дней службы Сергей взял себя в руки и подчинился этому человеку, против которого все ощетинивалось внутри. Сейчас, подумав об этом, Сергей решил, что никому не следует говорить о подслушанном разговоре. Что будет, то будет…

А утром прискакал верховой, привез приказ следовать дальше. К Чухонцеву подбежал красноармеец, который встретил их у шлагбаума.

— Нам-то как же, товарищ командир?

Чухонцев не успел ответить, как Можаев, посмотрев сквозь очки, сухо сказал:

— У вас есть приказ. Охраняйте объект. Ясно?

— Ясно, — растерянно козырнул красноармеец…

И вот с того дня рота все шла и шла. Иногда прибивались к какой-нибудь части, рыли ей оборону. Старались копать как можно глубже, тщательно стесывая стенки траншей. Ребята осунулись, почернели и, оглушенные всем, что происходило, жались друг к другу.

Чухонцев ходил лютый, лицо его припухло, глазки еще больше покраснели, и на тяжелом пористом носу то и дело выступали капли пота. На привалах ему старались не попадаться на глаза. Остановится ни с того ни с сего перед кем-нибудь и начинает:

— Обмотки перемотать! Распустился, как баба!

Можаев на привалах собирал всех в кучу и, сверкая очками, говорил: