Самая настоящая Золушка

Мне страшно к ней поворачиваться, страшно, что она снова попрет на меня угрозами, от которых у меня почему-то немеют кончики пальцев и губы, но я все равно это делаю. Пусть не думает, что меня так легко сломать.

У Татьяны перекошенное от злости лицо, узкие, как у взбешенной кошки глаза и ноздри, похожие на кожаные крылья костлявой твари. Все это составляет страшный… и смешной образ. Я ведь помню, что раньше она всегда давила меня своим авторитетом, говорила, что делать и что не делать, и мы все время спорили, хоть и пытались делать это не так явно и в интеллигентной форме. Татьяна до сих пор думает, что может влиять на меня проверенными методами.

— Я сделаю так, как считаю нужным, — спокойно, собравшись духом, парирую ее требование. — Точно не спрашивая совета у посторонней женщины.

У Татьяны на лбу написано, что она спит и видит, как бы ударить меня посильнее, и только присутствие отца останавливает ее от этого акта «вколачивания мудрости в бестолковую голову».

Хотя она все-таки заносит руку как раз в тот момент, когда я уже успела списать ее со счетов. Наверное, хотела дать мне пощечину, потому что, когда ее кулак поднимается в самую высокую точку, Татьяна разжимает пальцы, забыв о зажатом в них телефоне.

Он падает.

Мне под ноги, стукнувшись сперва экраном, а потом, совершив странный кульбит, подскакивает и переворачивается, чтобы на этот раз показаться «лицом».

Я даже не сразу обращаю внимание на то, что у нее на экране, потому что как-то интуитивно «цепляюсь» взглядом за более яркие и четкие пятна ярлыков. Но это длится лишь мгновение, потому что ее экран подсвечивается еще раньше — и посреди рабочего стола всплывает входящее сообщение в вайбер.

Татьяна так быстро хватает его, что у меня нет никаких шансов прочитать содержимое. И я бы даже не старалась, потому что ее секреты волнуют меня меньше всего. Но в имени отправителя слишком уж странно знакомое слово.

Пианист.

Я не верю в такие совпадения.

И Татьяна это прекрасно понимает. Она нервно сует телефон в карман пиджака и натянуто, едва-едва не срываясь на крик, пытается отмахнуться от отца и его вопросов насчет того, все ли работает и не пострадали ли ее контакты, но, когда мы смотрим друг на друга, я вижу яркую и сочную панику, от которой становится тепло на душе.

— Пианист? — вслух спрашиваю я.

От удивления у Татьяны вытягивается лицо.

Она явно не ожидала, что слабачка, которой она всегда меня считала, рискнет дергать ее за усы. И уж тем более не станет этого делать под угрозой быть разоблаченной во всяких гнусностях.

— Рада, что у тебя отменное зрение, — сухо огрызается она. И вдруг, переменив свое мнение, говорит: — Отпусти ее, Александр, пусть идет к своему ненормальному. Сапоги должны быть парой.

Мне ужасно хочется уличить ее в какой-то пока совершенно непонятной мне игре, но бывают моменты, когда отступление дает больше выгоды, чем натиск, и сейчас как раз такой. Если я хочу узнать то, что память никак не желает отдавать добровольно, придется постараться.

И я должна рассказать все Кириллу.

Но когда я приезжаю в кафе — с огромным опозданием из-за сцены с отцом — Кирилл ждет меня не внутри, а на улице, прямо под тягучим, как желе, монотонным ливнем. И вместо того, чтобы обнять меня, сгребает в охапку, словно старую ненужную игрушку, и прижимает спиной к холодной стене, практически вминая меня в жесткую и колючую каменную кладку.