Недуг бытия (Хроника дней Евгения Баратынского)

— Но достоин ли ты этого священного безумия? — влажно и горячо шептала она, притягивая его глазами и подступая вместе с голосом к лицу. — Можешь ли ты убить, сломать? Украсть можешь?

В дверь постучались.

— Entrez [94], - спокойно сказала Аграфена Федоровна.

Вошел генерал в парадном мундире, в бальных башмаках с пряжками. Его широкое кирпичное лицо с сытою бородавкой улыбалось вопросительно. Закревский ласково поклонился гостю, поцеловал руку жены.

— Mon ange, tu es malade? [95] Аврора сказывала — у тебя головка разболелась?

С какой деревянной четкостью выговаривал он французские слова, бедняга! И какой теплой тревогой звучали в его устах слова русские…

— Господин Баратынский лечит меня своими бесподобными стихами.

— А! — обрадованно воскликнул генерал. — Ну и расчудесно! Евгений Абрамыч целитель несравненный!

И, поощрительно коснувшись его плеча, Арсений Андреич удалился.

— Теперь, volens-nolens [96], вы должны прочесть что-нибудь из новых ваших творений, — заметила она с нервным смешком и вновь сделала шаг к нему. — У вас всегда много vers Ю retenir [97]… Что же вы, mon poХte [98]?

Он молчал.

— Боже, но как он все-таки бесстрастен! — Аграфена Федоровна резко рассмеялась. — Мой муж говорит: чтобы расшевелить чухонца, нужно привязать к его спине петарду и поджечь ее.

— G'est… c'est spirituel [99], - выдавил он.

Вкрадчивое шарканье лакеев доносилось из коридора; музыка глухо билась, ища выхода из залы, где глупо маялся в остроумном своем костюме Путята с бутафорским ключом камергера и вельможно, как камергер Приклонский, улыбался пожилой служака в генеральском мундире. За темным, тщательно зашторенным окном внятно гудела липкая петербургская метель — и липко пылали его щеки, уши, ладони…

— Я жду! — откуда-то издалека окликнула Закревская.

Он выпрямился.

— Извините, но я не готов. Я не могу читать вам мои новые стихи.