Ранняя осень [Повести и этюды о природе]

— Это правда: я столько раз падала! — сказала она. Сказала и рассмеялась. — Совсем разучилась ходить на лыжах. А когда-то, представьте, разрядницей была.

— Да неужто?

— Нет, серьезно… Приехала сюда в октябре, огляделась и думаю: в этих Жигулях — как в Швейцарии. Уж похожу зимой на лыжах! А вот… — Девушка помолчала, снова морща лоб. — Зима уж на исходе, а я всего четвертый… ну, может, пятый раз выбралась в лес.

Она подняла руку в белой пуховой варежке и слегка надвинула на лоб точь-в-точь такую же белую пуховою шапочку.

От Артема не ускользнул и этот ее жест. Он подумал: «Так ей больше идет. Не странно ли, правда: когда у мужчины лоб высокий, кажется, это нормально. А у женщины…» Тут его спросили:

— Скажите, эта белка — она у вас ручная?

— Нет. Совсем не ручная. — Артем глянул на сосну. — Обратите внимание на ту ветку… Левее, левее. Видите теперь? Уже вторая прискакала. Стоял бы я тут сейчас один, белки сами в карман полезли бы за орехами.

— Это уж вы… сочиняете?

— Ничуть. Та, которую вы видели, как она из рук брала орехи, даже, на плечо садится. Взберется по валенку до кармана, вытащит орешек — и на плечо. Сгрызет — и опять в карман.

Девушка снова поправила на голове шапочку и улыбнулась.

— А все-таки вы, должно быть, волшебник. Только скрываете!

Артему вдруг показалось, что ему кто-то заткнул ватой уши: так неясно, приглушенно донесся до него ее голос.

«Приступ начинается? — с тревогой подумал он. — Только бы не упасть, только бы не упасть! — повторял Артем, превозмогая боль. — Главное, чтобы она ничего не заметила. А для этого надо минуту-другую не шевелиться. И тогда все пройдет. Так ведь не раз бывало».

Он зажмурил глаза. Сосчитав до двадцати, посмотрел на небо.

— Вы снова колдуете? — спросила девушка.

— Да, — немного помедлив, сказал Артем. — Уже наколдовал… можете посмотреть.

— А что там? — еще более оживляясь, проговорила она, приставляя руку козырьком к темным бровям с капризным изломом посередине. — Неужели ангелы появились?

— Ангелы теперь на земле не появляются. Они боятся радиоактивных осадков… Этим избалованным привередникам чудится, будто с нашего шарика на райские их небеса доносится запах ада. — Артему стало лучше. — Я вам предлагаю зрелище попроще. Но тоже занятное: кувыркание воронов. У них сейчас самый разгар игрищ.

И верно, за поляной над зубчатыми вершинами старых сосен играли в голубой стынущей лазури два черных ворона.

Вот один ворон стремительно налетел на другого, сшиб его и так же стремительно взмыл ввысь. Но сшибленный не остается в долгу: он настигает верхнего, настигает и тоже камнем бросается на него. Теперь уж верхний, кувыркаясь и каркая, падает вниз… Сильные эти птицы, то падая, то взмывая, поднимались все выше, выше и выше…

И так, наверно, не заметно для себя оба ворона вознеслись над вершинами Жигулей. Этот хаос застывших громад и Артем и незнакомка увидели как будто лишь сейчас, когда над горами в недосягаемой вышине кувыркались черные вороны.

«Для меня мои Жигули ничуть не хуже, чем Кавказские или какие-то там другие знаменитые горы… Они ближе, дороже моему сердцу», — сказал сам себе Артем, в какой-то миг охватывая жадным взглядом громоздившиеся перед ним горы: позлащенные, нестерпимо сверкающие шапки, мягкой, сиреневой окраски пологие склоны, местами запятнанные зеленью ощетинившегося сосняка… И снова снежные — то серебристые, то ядовито-купоросные — камилавки, пунцовеющие гранитные утесы, нависшие над пропастями, сизые, в смутной дали, как загадочные видения, курганы…