Бегство. Документальный роман

Я не искал себе другого литературного наставника и не пытался вступить в литературное объединение или поэтическую группу. Может быть, это было ошибкой, но тогда я не мог иначе. После безобразной истории с исключением моего отца из Союза писателей я исполнился предубеждения против литературных организаций и коллективных занятий литературой. (Я и в Америке к своему стыду мало занимаюсь общественной литературной деятельностью.) Наверное, свою роль сыграл и юношеский снобизм – в том смысле, что «я из литературной семьи и сам разберусь, что к чему». Осенью 1985 года я побывал на заседаниях литературного объединения (лито) «Луч» при МГУ, которым руководил Игорь Волгин. Биограф Достоевского и робкий поэт, Волгин всеми силами поддерживал на занятиях атмосферу благонадежности. Своим литературным чадам он предлагал сосредоточиться на псевдо-интеллигентских, безопасных, не связанных с идеологией темах: семейные традиции («чаепитие с бабушкой»); наблюдение за птицами («оперенье сороки-белобоки»); поход в цирк («милый добрый клоун»). Большая часть читавшихся в объединении стихов напоминала зарифмованный дневник провинциальной старой девы. Два или три раза посетив этот литературный кружок, более к Волгину я не возвращался.

Лет до двенадцати у меня была возможность напрямую общаться с писателями. Отец, которого тогда еще не выгнали из Союза, таскал меня с собой в Дом Литераторов. До того, как мы попали в отказ, литераторы – друзья и приятели отца – бывали у нас дома. К 1985 году, когда я стал серьезно сочинять стихи, мой отец был практически лишен литературного общения. Хотя отец был убежден, что молодому поэту нужны и литературное окружение, и советы профессионалов, у него сохранилось всего несколько друзей из писательских кругов, к которым он мог бы меня направить со стихами. В ноябре или декабре 1985 года я показал несколько стихотворений Евгению Рейну, с которым отец дружил с ним еще с Ленинграда 1950-х годов, со времени теперь уже легендарного литературного объединения при Дворце культуры Промкооперации («Промки»). Поэт, переводчик и сценарист-документалист, Рейн десятилетиями пробивал свою книгу стихов, и только в 1984 году она вышла под названием «Имена мостов» в издательстве «Советский писатель». Осенью 1985 Рейн все еще избегал категоричных оценок; мои стихи он похвалил, но как-то неопределенно. В завершение беседы Рейн своим громогласным голосом, аффектированно подчеркивая безударное «о» в словах «поэт» и «поэзия», поведал мне о том, как старый мэтр некогда поучал новичков: «Стихи должны быть как войска на параде». Эта история должна была послужить мне ироническим предупреждением: не забывай, дружок, медяшку драить, сбрую чистить. Конечно, я огорчился, что Рейн отозвался о моих стихах так беспредметно и не высказал конкретных замечаний. Примерно в то же время я показал стихи переводчику Ростиславу Рыбкину, почему-то бывавшему тогда на салонах отказников, которые родители устраивали у нас дома. Рыбкин, гномик с нервной улыбкой, в свое время отсидел срок в мордовских лагерях по обвинению в «антисоветской агитации и пропаганде». Потом он прославился переводами Рэя Бредбери и был принят в Союз писателей. Рыбкин прочитал мои стихи, исправил опечатку-другую, усомнился в падежном окончании в одном из стихотворений, сказал что-то поощрительное, но конкретных критических замечаний я и от него так и не дождался. Я и раньше чувствовал, что этим литераторам, знакомым моего отца, было неловко критиковать и оценивать стихи его сына. Я ждал встречи с поэтом старшего поколения, который бы вдохновил словом и делом.