Фистула

«Ну чё, шурин, впечатлился?! Охуеть же?! Это же ебануться, чего может добиться человек! Мы сами его создали, сечёшь?! Племенной бычок! Ебать, ну ты реально впечатлился, да? Давай, приходи в себя, нам пора на свет божий, блядь нахуй».

Как и после театра, за пиком ужаса наступила совершенная апатия – мне были безразличны эти лица, десятки гротескных рож – я смотрел только на исполнителя шутки – мне были безразличны их похлопывания по моим плечам, их подмигивания, их одобрительные кивки – на лице Льва не отражалось никаких эмоций – мне был безразличен этот смех – ни стыда, ни радости, ни грусти – мне были безразличны эти тёмные лабиринты, это мясо, коровы, кровь, вонь, шум – Льву было безразлично всё – я прислушался – я думал, что сейчас наступит тот самый момент, когда внутри меня должен раздаться новый звук, чтобы этот бык, эта жестокость и этот Лев были отмечены следующей нотой, – но я не слышал ничего – нет, почему-то я ничего не слышал – нас повели наверх – привели в первый зал, где мы сняли белые халаты, – чёрная щупленькая вроде бы женщина подбежала к нам, взялась опрыскивать ноги какой-то чистящей жидкостью, прошлась тряпкой по нашей обуви, по нашим штанам, вытирая старательно, нажимисто, доходя до паха, – мне повезло, что я не обмочился при встрече с быком, – повели по коридору – привели в комнату дежурного – Капитан расписался о нашем уходе – ворота открылись – «Пасифая» выпустила меня на волю.

Четыре тридцать три. Четыре тридцать три. Четыре тридцать четыре. Снова пошли часы. Когда мы сели в машину, я спросил, сколько сейчас времени. Капитан удивился – у меня что, нет телефона? Я ответил, что оставил телефон в рюкзаке (это не было ложью, он лежал там, отключенный ещё две недели назад). Семь пятьдесят одна.