Фистула

И ясный детский голосок позвал меня, из-за шума и воплей Шестёрки с трудом различимый.

«Дядя, дядя! Я фдефь! Идите фюда, я тут фнаю дорогу!»

Я пошёл на львиный голосок, в темноте.

«Да, фот фюда. Идите фа мной! Фы только не пугайтефь!»

Я опёрся о стену, и тут пространство начали освещать другие подбежавшие светлячки – гмммгммм-гмммгммм – Лев указывал дорогу – я обернулся на Шестёрку, тому было совсем не до меня, хотя временами он продолжал выкрикивать, что не надо волноватьщя, так что я направился к мальчику, а тот ускользнул за дверь – на едва освещённой табличке я различил слова Taurus ex machina – я вошёл за Львом, было темно, было сыро, скользко, но жарко, отчего-то было очень жарко и пахло свежим калом, и тяжёлое дыхание, которое я услышал в этой комнате, никак не могло принадлежать ребёнку – быстрые шажки, топ-топ-плюх-плюх – дверь захлопнулась, и оглушительно хрустнул повернувшийся замок.

«Лёва, ты здесь?! Лёва?! Не надо так шутить…»

Горячее дыхание стало громче, жутче, хозяин комнаты зашевелился – какие-то подживотные звуки, потом бряцанье металла – цепь, но не одна цепь – цепи, но не две цепи – я нащупал дверную ручку, принялся трясти, стучать – и тогда зазвенели все цепи, и дыхание превратилось в хрипение, и раздалась кувалда хозяйского шага, и цепи поползли по земле, и кувалда ударила опять, и опять – я ничего не видел в темноте, я в панике стал ощупывать стену, стена была голой как сестра в его жирных ла пах, я дощупал до самого угла – Цепи звенели, и били кувалды копыт, и хрипящее дыхание обожгло меня – я вжался в стену, в самый угол – оно обнюхивало меня – двинулось, и заголосил цепной оркестр – горячий влажный воздух выдувало в моё испуганное лицо – даже стена была горячей – оно двинулось опять, стальной хор запел арию приближающейся гибели, и оно замммычало, замммычало, замммычало, замммычало – ММММММММММММММ – осторожный мутный свет загорелся со стороны правой стены – там, почти у самого потолка, имелось длинное узкое окно, и в нём возникли лица, множество лиц, они смотрели на меня и на него – ничего из моих снов, из моих воспоминаний или зеркальных видений не могло вызвать сравнимый по силе ужас, передо мной стояло не отражение и не призрак, а живое существо – это был чудовищный бык, пенисто-белый, с обрубленными рогами, неестественно крупный, пятнистый нос его был размером с мою голову, в тёмных глазах я не мог разглядеть зрачков, но разглядел единственное намерение – уродливые головы смотрели, смотрели на нас из окна, и Шестёрка, и Лев были там – бычье тело заковали в цепи, на скалистой ШЄЄ висело два стальных ошейника, металлическое кольцо охватывало тело посередине, на ноги были нацеплены кандалы, на ноги, на эти ноги – я увидел, что не все ноги у быка одинаковы, и закружилась голова – три его ноги были бычьими, а задняя левая – как будто моей, человеческой – голая человечья нога, непропорционально короткая, остававшаяся почти всё время в воздухе, – с трудом удерживая равновесие, я стоял и не мог отвести взгляд от его человечьей ноги, мог только расфокусировать, чтобы потом снова столкнуться со зрелищем грязной, кое-где кровоточащей, голой задранной конечности – человечья нога дёрнулась в воздухе, бык рванул ко мне – загремели цепи – зверь мотнул головой, обрубок рога проскользнул так близко – в нём кипела дикая ярость, он мммрычал с дикой хозяйской яростью – как хорошо я его понимал – он стремился только к тому, чтобы разорвать жертву, чтобы добиться страшной расплаты – как хорошо я его понимал, а больше я ничего не понимал, я как будто совсем перестал понимать мир и его знаки без посторонней помощи – цепи, цепи вбивали железо в мозг – я не услышал, как открылась дверь, я даже не сразу понял, зачем человеческие тела набросились на быка, зачем они били его по морде и по хребту, зачем он двинулся назад – и потом меня вывели из комнаты на свет, на свет множества гмммыкающих светлячков, и постепенно я стал различать всеобщий гаркающий захлёбистый гогот.