Куафёр из Военного форштата. Одесса-1828

— Excusez-moi! Je suis entré dans la mauvaise cour[65], — извинилась Любовь Виссарионовна.

— Oui, — кратко, но весомо ответил Степан.

— Teşekkür ederim[66], — не совсем понятно для Ранцовой, да и Горлиса тоже, проговорил Осип.

Ранцова развернулась и вышла со двора, аккуратно прикрыв дверь.

После этого неожиданного явления казаки еще какое-то время смотрели друг на друга, а потом начали смеяться.

— Вона нам: «Екскюзе муа».

— А я їй: «Тешеккюр едерім».

— От і втікла бідна…

Смех разрядил недавнее напряжение. Степан и Осип звонко чокнулись полными бокалами, которые всё это время держали в руках. И выпили небольшими глотками, наслаждаясь вкусом токайского.

— Добре, пане-товарищу, не будемо лаятись, — сказал Степан уже другим тоном, мирным.

— Не будемо.

— Пам’ятаєш, коли ми з тобою в Кілії зустрічалися напередодні війни, ти що обіцяв?

— Щодо нашого переходу до москалів?

— Так! Ти казав, що не буде, як раніше. Або всією Січчю перейдете до царя Миколи, або ніхто.

— Казав.

— А що вийшло? Тисяча з вашого Верхнього Дунавця перейшла. Та й то ж не весь Дунавець. А з Катерлеза — зась. Ніхто! І всіх султанці на шматки порізали…

— Та не всіх — кількох… І не так усе було. Я умовляв, сильно ризикуючи, між іншим. І з усіма домовився. А як — до справи, то дехто знов завагався, но от і…

— А чи точно ти умовляв? Чи з усіма поговорив? Бо, може, ту тисячу підхопив та й утік. Інші ж і не знали? А? Чи не так було, друже?

— Та боже борони, що ти патякаєш! Та щоб мені закопичило! Щоб мені…

На сих словах вдруг случилось неожиданное. Осип выронил бокал, схватился обеими руками за горло, колени у него подкосились, и он стал падать, постанывая, а глаза молили о помощи. Степан, сначала подумавший, что собеседник изображает некую шутку, быстро сообразил, что дело серьезно. Он отбросил бокал, взял Осипа в охапку. Потом встал на одно колено, а на другое положил, животом вниз, ослабевшего приятеля. И начал давить тому двумя пальцами на основание языка, чтобы Осип, видимо, отравленный, сблевал. Это помогло — полковника Гладкого обильно стошнило. Притом блевотина, как было заметно даже со второго этажа, оказалась щедро пенистой. Похоже, яд скоро вступил в реакцию с жизненными соками и уже оказывал свое зловредное действие.

— Ну, давай, давай ще, друже, най все вийде і змиє ту гидоту, — приговаривал Степан.

И будто послушавшись его умовлянь, Осип исторг из себя еще одну струйку рвотной массы. Уже без пены. А это означало, что он дошел до остатков перевариваемой пищи, не затронутой ядом.