Хайм

– Хватит, довольно! – подскакивал Найт со шприцем. – Дай руку, скорее! Зачем ты себя так мучаешь?

– Я? Я мучаю? – хрипел я. – Что ты, Найт… это не я… это она…

– Будь она проклята! Дай руку!

И я протягивал руку, чтобы воскреснуть через минуту-другую, чтобы одним махом вернуться в благословенную реальность Хайма, одним прыжком – из ада – в рай, к улыбкам, птенцу, сыну, жене, мужу, семье, счастью… – ко всему тому, что от рождения положено нам всем, ко всему тому, чего мы лишены по чьему-то дикому, гадкому, садистскому капризу.

Думаю, что мое новое чувство было связано не только с Найтом и его трогательной заботой… может быть, даже не столько с ним. Я поняла это не сразу, а лишь в тот момент, когда Программер сказал, что выудил из нашего общения – он называл это «текущей конфигурацией» – все, что только можно, и для продолжения необходимо живое присутствие Постума. Фактически это означало, что мы переходим к последнему этапу – последнему для меня, последнему перед смертью. Вот тогда-то я и осознала, что мой внутренний заполошный птенец – это простое желание жить. Да-да, мне вдруг ужасно захотелось жить – но не так, как я жил в прошлом, полном потерь и разочарований, и не так, как я продолжал жить сейчас, в мучительной борьбе с болью, а так, как я вдруг зажила в своем вновь обретенном Хайме, то есть вечно и счастливо.

Примерно это я и объяснила Постуму в день, когда Программер дал нам команду раскрыть карты. Дело было утром, сразу после завтрака. Мы сидели втроем в светлой гостиной нашего хаймовского дома; за стеклянной стеной гудел пчелами и кузнечиками яркий цветочный луг, невдалеке блестела на солнце река, а за нею зеленел лес, куда мы так любили ходить за грибами и ягодами.

– Мой дорогой мальчик, – сказала я. – Мы с папой хотим рассказать тебе кое-что. Это очень важно для нас, и я надеюсь, что ты поймешь нашу просьбу.

– И разделишь с нами наши надежды, – добавил Найт.

– Да-да, конечно, – откликнулся Постум, переводя взгляд с меня на мужа и обратно. – Хорошо, что вы наконец-то объясните мне, что случилось. Ведь что-то случилось, правда?

Мы с Найтом переглянулись. Больше всего на свете мне хотелось бы перепоручить этот разговор ему, но по плану говорить должна была именно я.

– Правда…

Я замялась, не зная, как перейти к сути дела.

По-хорошему, нужно было поторопиться, если я не хотел продолжать беседу, корчась от боли: вот-вот могло закончиться действие укола, сделанного совсем недавно. В последнее время длительность интервалов между уколами быстро сокращалась, а порции морфия увеличивались; я все чаще впадал в наркотическое забытье, тяжелое и тупое. Недалек был час, когда я вовсе…

– Мама больна, – пришел на помощь Найт. – Она очень больна и просит тебя приехать.

– Больна? – растерянно переспросил Постум. – Но сейчас она выглядит намного лучше, чем раньше. Я не понимаю. И куда я должен приезжать? Мы ведь и без того вместе.