Невернесс [litres][Neverness]

– Бардо – странное имя, а ты – странный человек, странный, но очень сильный. – Он оглядел мою мать с ног до головы, словно сомневаясь, что она родила Бардо. – Тебе надо было назвать его Тува – мамонт. – Большую хижину он предназначил нам с Соли, Жюстине и Катарине. Мне показалось, что я не расслышал. Неужели он думает, что мы сумеем разместиться в такой тесноте? Я заглянул в стенное отверстие, но было слишком темно, чтобы что-то разглядеть. Вонь тухлой рыбы и мочи вызвала у меня желание разнести эту хижину вдребезги. – Постелите свои спальные шкуры, заделайте дыру, и вам будет тепло, – сказал Юрий. – А теперь я покажу вам пещеру Ямалиэля, сына Яна, чьим отцом был Мальмо Счастливый, сын… – Ведя нас в глубину пещеры, он перечислил всю родословную вплоть до легендарного Манве, сына Деваки, родоначальницы племени. (Согласно легенде, бог Квейткель оплодотворил Деваки своей остроконечной вершиной, и из ее чрева вышли Елена, Рейна, Манве и множество других сынов и дочерей.)

Пещера представляла собой туннель в застывшем лавовом потоке, вклинившемся на семьдесят ярдов в глубину холма. Она, несомненно, образовалась при выходе гигантского газового пузыря, раздвинувшего лаву, которая изверглась из какой-нибудь отдушины Квейткеля (горы, а не бога). Лава остыла, а газы улетучились сквозь трещины в затвердевшей породе. Затем очередное землетрясение вскрыло конец туннеля, открыв пещеру ветрам и снегу, – а после горстка алалоев нашла в ней приют. Напротив двух наших хижин, чуть дальше от входа, в почти ровном цилиндре пещеры располагались жилища одной из мелких семей племени, Шарайлины. Еще дальше, в середине, свисала с потолка сосулька твердой лавы. Лава, возможно, под давлением природных газов, застыла неровно и напоминала, если смотреть на нее, стоя лицом к входным огням, профиль улыбающегося старика.

– Это Пещерный Старец, – сказал Юрий. – Он улыбается, потому что настала глубокая зима и все его дети к нему вернулись. – Мы прошли еще глубже, мимо хижин Рейналины и Еленалины, к шести хижинам Манвелины – дальше, как мне показалось, ходу не было. Но тут послышался плач младенца, и Юрий сказал, указав в темноту: – Дальше помещаются родильные хижины – это моя внучка кричит.

Мы сели на грязные шкуры, расстеленные между хижинами Манвелины. Строго говоря, мы не принадлежали к этой семье, поскольку наш мнимый предок Сенве ушел из нее, чтобы создать свою собственную. Однако Юрий принял нас как родных. Он позвал двух своих здоровенных сыновей, Лиама и Сейва, посидеть с нами, а его жена подала нам миски с горячей похлебкой. Ее звали Анала, что значит «огонь жизни», – это была крепкая, статная женщина с ниспадающими до пояса седыми волосами. Она слишком много улыбалась, и мне не понравилось, что она сразу подружилась с моей матерью. Их объятия, пожимания рук и перешептывания казались мне подозрительными. Очень уж скоро мать преобразилась в деваки.