Отец лучшей подруги

Кто-то тихо поет.

Слова на незнакомом языке очаровывают, как волшебное заклинание. Незримая мелодия песни поначалу неспешна и величественна, а голос немного хриплый…

Это же голос Леи.

Заставляю себя сдвинуться с места, но не появляюсь на кухне, чтобы не прерывать песню. Ее голос крепнет, обретает уверенность. Мелодия обретает силу, сохраняя, впрочем, нежность и плавность, которые ей придают особенное звучание иврита. Да, она поет на иврите, на кухне моей матери. Зачем? И почему она никогда не делала этого раньше?

Голос дрожит, переливается, мерцает и затухает.

Я тут же преодолеваю последние шаги. И замираю под дверной аркой, во все глаза глядя на то, как Лея облизывает пересохшие губы и смотрит в пол, озадаченная тишиной после ее пения. И я вижу удивленные, вдохновленные лица остальных, которые тоже были не готовы услышать такое исполнение.

Я думал, что мне хватит недели, чтобы выведать все ее тайны? Проклятье, я знаю ее больше пятнадцати лет, и она не перестает меня удивлять.

Лея видит меня.

Ее глаза расширяются, губы расплываются в улыбке. Вижу, как она дергается всем телом, а потом хватается за стол побелевшими пальцами. Хотела броситься мне навстречу, я знаю.

— Платон, ты приехал!

Мама улыбается, как и Егор на ее руках. Правнуку мама обрадовалась больше всех, не думала, что ей повезет понянчить детей так рано.

— Папа, наконец-то!

— Садись за стол, Платон, — суетится мама, передавая правнука Юле.

Одна Лея сидит, не шелохнувшись. Лицо залито румянцем. Дыхание сбито песней. А может не только ей.

— Ты поешь… — я опускаюсь на стул напротив нее.

Она дергает плечом, мол, подумаешь.

— Это мы попросили Лею, — объясняет мама. — Разговор зашел про колыбельные… А у Кости есть знакомый, в семье которого укладывают детей только под гимн Израиля.

— Да, мы в роддоме разговорились, — отвечает Костя. — Я еще тогда удивился.

Так это и был гимн?

Зрение становится каким-то туннельным. Я вижу только смущенную Лею, а она даже глаза поднять на меня боится.

— Интересный выбор колыбельной…

Пытаюсь оторвать от нее взгляд, посмотреть хотя бы на тарелку, на еду, которую машинально ем, но куда там… Я не видел Лею со вчерашнего утра.

— Чаю хочешь, Платон? Или еще пельменей тебе сварить?

Невероятным усилием воли смотрю на мать.

Хочу ли я чай или нужно еще поесть? Понятия не имею. Честно говоря, у меня не осталось других желаний, кроме одного. А уложить Лею на этот кухонный стол сейчас вообще не вариант.

— Конечно, — отвечаю невпопад.

Даже, когда я напился в первый раз в жизни в шестнадцать, даже тогда я не чувствовал себя настолько не в своей тарелке, как сейчас, когда мама оглядывает меня с явным любопытством.

— Тяжелый день, Платон? — уточняет она.

— О да.

Не нужно было сюда ехать. Что толку? Чтобы сидеть и смотреть на нее, как озабоченный школьник? 

Перевожу взгляд на красный абажур над столом, отсчитывая до тридцати. Ну все, по-моему, хватит.