Рассвет

Леди Беллами срезала верхушку яйца одним решительным движением — все ее движения всегда были решительными — прежде чем ответить.

— Я полагала, — сказала она, — что мы покончили с этой чепухой несколько лет назад. Вы хотите начать снова?

— Да, леди Беллами, это именно так. Я больше не собираюсь терпеть издевательства и насмешки этого проклятого негодяя Каресфута. Кроме того, я не собираюсь терпеть ваши постоянные визиты к нему!

— Вы терпели их двадцать лет, теперь уже поздно возражать, не так ли? — холодно заметила она, принимаясь за яйцо.

— Никогда не поздно исправиться; вам тоже еще не поздно спокойно остаться дома и исполнять свой долг перед мужем.

— Большинство людей сочли бы, что я хорошо его исполняла. Двадцать лет назад вы были никем, и у вас не было, если можно так выразиться, ничего. Теперь у вас есть титул и от трех до четырех тысяч в год. Кого вы должны благодарить за это? Уж точно не самого себя.

— Будь прокляты титул и деньги! Я предпочел бы быть бедным адвокатом с большой семьей и пятью сотнями фунтов в год на ее содержание, чем жить так, как живу я, разрываясь между вами и этим вульгарным чудовищем Каресфутом. Это собачья жизнь, а не человеческая! — бедняга Беллами был так потрясен своими реальными или воображаемыми обидами, что слезы действительно покатились по его пухлому личику.

Жена посмотрела на него с некоторым удивлением.

— Мне кажется, — заметила она, — что ты жалкое создание, Джон.

— Может быть, и так, Анна, но я скажу тебе, что даже жалкое создание может зайти слишком далеко, если его довести. Возможно, тебе стоит быть немного осторожнее.

Она бросила на мужа быстрый взгляд, не лишенный некоторой опаски, потому что в его голосе прозвучало нечто такое, что ей не понравилось, но вид у него был до смешного жалкий, и это ее успокоило. Она доела яйцо, а затем, медленно водя ложкой по скорлупе, сказала:

— Не угрожай мне, Джон; это дурная привычка и она свидетельствует о том, что ты плохой христианин; кроме того, она может вынудить меня уничтожить тебя… в порядке самозащиты, разумеется, ты же знаешь.

С этими словами, оставив после себя жалкие обломки скорлупы и сэра Джона, леди Беллами приказала подать экипаж.

Расправившись с мужем, она в положенное время отправилась навестить своего надсмотрщика, ничуть не догадываясь, что ее ждет в его доме. В конце концов, в мире есть некоторая поэтическая справедливость.

Малыш Смит, только что выпущенный из материнского фартука, жестоко избит школьным задирой Джонсом, и для него Джонс — всемогущий, жестокий дьявол, чье положение исключает всякую возможность возмездия. Однако если бы малыш Смит мог видеть, как всемогущего Джонса лупит его папаша-священник, отмечая тем самым двойное событие — прогул школы и излишнее количество выпитого хереса — то, вероятно, его оскорбленные чувства были бы значительно смягчены. И ведь на этом ничего не заканчивается. Сквайр Робинсон отбирает приход у преподобного и резко отзывается о нем перед епископом, называя его плохим пастырем, не заботящемся о своем облачении; вскоре после этого сэр Бастер Браун, председатель квартальной сессии, в довольно свободной манере высказывает свое мнение о сквайре Робинсоне в качестве судьи — ибо, в свою очередь, получил самую неслыханную взбучку от судьи Ее Величества барона Мадлбоуна за то, что не выказал тому почестей, которые он привык получать от Верховного шерифа графства. И даже над августейшей персоной самого судьи нависает страх того единственного, что он не вправе посчитать неуважением — общественного мнения. Справедливость! Да весь мир переполнен ею, жаль только, что по большей части она зиждется на фундаменте несправедливости.